— Если потребуется.
— У вас нет других дел?
— Сейчас главное дело — добиться, чтобы пациент не разрушал себя из принципа.
Он усмехнулся, но через несколько минут всё же взял ложку. Ел медленно, почти нехотя. Когда тарелка опустела наполовину, он вдруг сказал:
— Вы напоминаете мне одну женщину.
Олеся подняла глаза.
— Родственницу?
— Нет. Невесту.
Слово упало между ними тихо, но тяжело.
— Она умерла, — добавил Карим и замолчал.
Олеся не стала спрашивать. Она видела, как закрывается его лицо, как привычная броня возвращается на место. Но теперь в этой броне была трещина.
Поздно вечером он остановил её у балюстрады.
— Доктор Коваленко.
— Да?
— Почему вы всё ещё здесь? Остальные ушли при первой возможности.
— Я не люблю бросать начатое.
— Звучит благородно.
— Нет. Просто я видела достаточно страданий, чтобы понимать: иногда рядом нужно стоять дольше, чем удобно.
Он подошёл к окну. Луна отражалась в стекле, делая его лицо почти чужим.
— Я опасен.
— Опасны не вы. Опасно то, что вы слишком долго не живёте.
— А вы? — спросил он резко. — Вы живёте?
Олеся не ответила сразу.
— Я учусь.
Он посмотрел на неё иначе. Без насмешки.
— Вы слишком сильная для этого дома.
— Тогда, возможно, я здесь к месту.
— Здесь сильных ломают.
— Только если они решают, что должны ломаться.
На его лице появилась слабая улыбка.
— До завтра, доктор.
— Спокойной ночи, господин.
Ночью Олеся сидела в саду и смотрела на звёзды. Она думала о невесте, о слове, которое он произнёс так, будто оно обожгло ему рот. За гордостью Карима жила не жестокость, а скорбь, которой никто не дал выйти наружу. Олеся вдруг поймала себя на том, что мысленно произносит его имя без титула.
— Я не брошу тебя, Карим, — прошептала она. — Даже если ты будешь гнать меня прочь.
Ветер прошёл по кронам деревьев и понёс её слова к верхним окнам. В ту же ночь Карим проснулся не от кошмара, а от странного спокойствия, которое не мог объяснить.
На следующий день он будто снова надел прежнюю маску. Слуги разбегались с его пути, процедуры отменялись одна за другой, на вопросы он отвечал сухо и резко. К полудню Захра перехватила Олесю у лестницы.
— Он опять закрылся.
— Я знаю.
— Сегодня лучше не давить.
— Иногда давление нужно, чтобы человек вспомнил, что жив.
В комнате стоял запах алкоголя. Карим сидел у камина с бокалом в руке.
— Вы пьёте? — спросила Олеся.
— А почему бы нет? Некоторые лекарства хуже.
— Не при вашем состоянии.
— Моё сердце давно ничего не чувствует.
Она подошла и забрала бокал.
— Не делайте этого при мне.
Его глаза вспыхнули.
— Верните.
— Нет.
Он поднялся, выхватил бокал обратно, часть напитка выплеснулась на мрамор.
— Вы забыли, кто я?
— Нет. Я вижу человека, которому больно, и который делает всё, чтобы боль не прошла.
Карим застыл. Гнев не исчез, но под ним что-то провалилось.
— Уходите.
— Нет.
— Вон! — крикнул он так, что стекло в окнах будто задрожало.
Олеся вздрогнула, но осталась на месте.
— Крик не заставит меня перестать видеть правду. Вам страшно, Карим.
Он побледнел.
— Вы ничего не знаете о страхе.
— Тогда расскажите.
— Нет.
Он размахнулся, бокал ударился о пол и разбился. Карим сделал шаг к двери, но вдруг согнулся, схватившись за грудь. Лицо стало серым, дыхание оборвалось.
— Господин!
Олеся подхватила его, помогла опуститься в кресло. Дальше тело действовало быстрее мыслей. Пульс неровный, холодный пот, поверхностное дыхание, паническая реакция, но сердце нужно контролировать. Она открыла аптечку, поставила инъекцию, включила кислород.
— Смотрите на меня. Дышите. Медленно. Вы здесь. Слышите? Здесь.
Он пытался что-то сказать, но только хрипло втягивал воздух.
— Я не слабый, — выдавил он.
— Молчите. Сильные тоже падают. Вопрос в том, поднимутся ли потом.
Она держала его руку, пока дыхание не стало ровнее. Минуты тянулись бесконечно. Наконец Карим открыл глаза.
— Вы не ушли.
— А куда мне было идти?
