— Нет. Я пытаюсь ему помочь.
— Разница тонкая.
— Для меня существенная.
Он чуть склонил голову, будто сделал вывод и убрал её в папку.
— Тогда желаю вам удачи. В этом доме она быстро заканчивается.
Когда Олеся вошла к Кариму, он стоял у окна, опираясь на трость. Белые шторы колыхались от кондиционированного воздуха, за стеклом сиял сад.
— Вас уже успели предупредить, что я невыносим? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да. Даже вежливо предложили не переоценивать себя.
— И вы?
— Я здесь.
Он повернулся. В его лице было раздражение, но под ним — усталое любопытство.
— Зачем?
— Потому что обещала себе не уходить, пока не сделаю всё возможное.
— Вы хотите спасать того, кто не просил спасения?
— Люди часто не просят, когда больше всего нуждаются.
Он шагнул ближе.
— Вы слишком много понимаете.
— Нет. Просто вижу, что вы прячетесь за гневом.
— Хватит.
— Осмотр ещё не закончен.
— Я сказал — хватит.
— А я сказала — осмотр не закончен.
Захра у двери едва заметно побледнела. Карим сжал рукоять трости. Между ним и Олесей словно натянули тонкую проволоку. Потом он вдруг рассмеялся. Сначала коротко, почти недоверчиво, потом глубже. Этот смех прозвучал в комнате так неожиданно, что Захра опустила глаза, скрывая потрясение.
— Вы невозможная женщина, доктор.
— Меня и раньше так называли.
— Сегодня — ваша победа.
— Я всё ещё не играю.
— Зря. Игра хотя бы делает жизнь менее похожей на наказание.
Когда Олеся вышла, у неё дрожали колени. Не от страха. От чувства, что она прикоснулась к чему-то опасному и живому, к огню, который может согреть или уничтожить.
Захра ждала её в коридоре.
— Он смеялся, — сказала она тихо. — Я не слышала этого много лет.
— Значит, он ещё не потерян.
Захра посмотрела на неё с тревогой и надеждой одновременно.
— Будьте осторожны, доктор. Иногда в этом доме надежда стоит дороже страха.
На следующий день всё началось с шума. Захра вошла к Олесе без стука, лицо её было напряжено.
— Господин в ярости. Он выгнал повара, разбил посуду и сказал, что больше не нуждается в вашей опеке.
Олеся быстро надела халат.
— Прекрасно. Значит, опека идёт к нему сама.
— Сегодня он особенно опасен.
— Опасен человек, которому плохо и который не хочет это признать.
В покоях пахло лекарствами, горячим воздухом и разлитым напитком. На полу валялись осколки. Карим сидел у окна, сжав стакан так крепко, будто собирался раздавить его в ладони.
— Не подходите.
— Если я не подойду, вы порежетесь.
— Мне всё равно.
— А мне нет.
Она опустилась на корточки и начала собирать стекло салфеткой. Карим следил за ней напряжённым взглядом.
— Почему вы не боитесь?
— А вам нужно, чтобы боялись?
— Когда люди боятся, я хотя бы понимаю, что ещё влияю на мир.
Олеся подняла голову.
— Заставлять людей дрожать — плохой способ чувствовать себя живым.
Он отвернулся.
— Вы умеете лечить душу?
— Я умею слушать. Иногда это начало.
— Мне не нужна жалость.
— Я вам её и не предлагаю. Жалость смотрит сверху вниз. Сочувствие садится рядом.
Его лицо дрогнуло. Он резко поднялся.
— Уйдите.
— Нет.
— Я приказал.
— А я услышала. Но не уйду, пока не уберу стекло и не проверю ваше состояние.
Он смотрел на неё долго, с гневом, бессилием и чем-то почти детским, что промелькнуло и исчезло.
— Упрямая.
— Живая.
Он устало опустился обратно в кресло.
— Делайте, что хотите. Только молча.
Вечером Олеся принесла ему травяной настой. Он сидел в саду у фонтана. Луна отражалась в воде, и вся сцена казалась слишком спокойной для этого человека.
— Что это? — спросил он.
— Успокаивающий сбор. Без сильных препаратов.
— Думаете, трава усмирит мой характер?
