На следующий день в цеху я сделал три вещи. Первая была самой рискованной, потому что касалась Павла. Во время короткого перерыва он стоял у окна и курил самокрутку, глядя не наружу, а в свое отражение на мутном стекле. Я подошел так, чтобы нас не слышали.
— Вечером, если Седой поведет Лозового в умывальную, задержись рядом, — сказал я. — Если услышишь, что все выходит из-под контроля, выйди и позови дежурного. Скажешь, шум был. Только шум. Больше ничего.
Павел резко повернулся. В глазах мелькнул испуг, затем злость, которую он попытался надеть поверх страха.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать?
Я не стал отвечать прямо. Прямые ответы часто бесполезны.
— Вспомни мать, — тихо сказал я. — Она ведь ждет тебя живым. А не с новым сроком за то, что случится в умывальной, где почему-то не работает камера.
Он побледнел так быстро, что мне стало ясно: попал точно. Страх за себя — слабая веревка. Страх за того, кто ждет тебя на воле, держит крепче. Павел опустил глаза, затянулся, но рука у него дрожала. В нем боролись две силы: привычный ужас перед Седым и внезапная мысль, что чужое преступление может стать его собственной судьбой. Я не давил дальше. Давление сломало бы его. Иногда достаточно показать человеку дверь и отойти, чтобы он сам понял, что все еще может через нее выйти.
Вторая вещь касалась распорядка. Один из промышленных станков в цеху был старым, с изношенным приводным ремнем. Я лишь чуть помог тому, что и так должно было случиться: ослабил крепление так, чтобы ремень слетел во время работы, поднял шум, остановил линию и заставил мастера Богдана Ткача задержать смену на полчаса. Никто не пострадал. Для стороннего глаза это выглядело обычной поломкой, одной из тех, на которые в колонии ругаются, но быстро забывают. Для меня эти тридцать минут были не временем, а пространством — небольшим зазором, куда можно было вставить следующий шаг. Ужин сдвинулся, возвращение в барак тоже, а значит, у Седого ломался привычный ритм.
Третья вещь была ложью, рассчитанной на Камня. В узком коридоре между цехом и столовой, где не было камер, я будто споткнулся и задел его плечом. Он повернулся, медленно, опасно, но я уже произнес тихо, чтобы услышал только он:
— Извини. И еще: зря Князь лезет к новенькому. За ним наблюдают сверху. По линии проверки. Если с Лозовым что-то случится, копать начнут с тех, кто был рядом последним. Надеюсь, это будешь не ты.
Я ушел в строй прежде, чем Камень успел ответить. Никакой проверки тогда не было. Никакого санитара, от которого я якобы слышал слух, тоже. Но ложь, подложенная под правильный страх, иногда работает лучше правды.
Вечером третий барак вернулся позже обычного. Седой подошел к Князю, кивнул в сторону Дениса, сидевшего на краю шконки. Князь посмотрел на парня, потом на Камня. Тот что-то сказал ему вполголоса. Князь молчал долго, а потом бросил одно слово:
— Завтра.
Умывальная в тот вечер осталась пустой. Я выиграл сутки. Но сутки — не спасение. Это всего лишь тонкая перегородка между человеком и тем, что уже ждет за дверью…
