Около пяти утра дверь барака открылась. В тюрьме слух становится отдельным органом: он просыпается раньше тебя, различает шаги, вес ключей на связке, осторожность чужого дыхания. Я приоткрыл глаза настолько, чтобы видеть через ресницы.
Между шконками шел Седой. Рядом с ним — контролер Рудик с фонариком. Они двигались медленно, останавливая луч на лицах спящих. Когда свет дошел до меня, я расслабил мышцы и сделал дыхание глубоким, ровным, чуть тяжелым, как у человека, провалившегося в сон после смены. Луч задержался на моем лице дольше, чем на остальных. Три секунды. В обычной жизни это ничего. В бараке, где тебя начали искать, три секунды могут оказаться началом конца.
Когда дверь снова закрылась, я еще долго лежал неподвижно. Князь начал искать источник слуха о проверке. Он понимал, что Камень не придумал эту историю сам. Значит, кто-то вложил ее ему в голову. Рудик, с его журналами и доступом к сведениям о заключенных, помогал отсеивать людей. Новенькие всегда подозрительны. Тихие новенькие — вдвойне. В темноте я вспоминал лица, на которых задерживался фонарик, и пытался понять, кого они проверяли кроме меня. Возможно, искали не только информатора, но и человека, способного действовать не по местным правилам. Это сужало круг куда быстрее, чем мне нравилось.
Старое правило говорило: когда противник ищет тебя, не всегда надо прятаться глубже. Иногда нужно дать ему другую цель — яркую, опасную, более понятную, чем ты сам.
В тот день я занялся кладовой Связного. Я уже знал, что по четвергам туда заходил Князь, задерживался минут на десять, а потом выходил с небольшим свертком. Этот сверток передавался заключенным, работавшим на хозяйственном дворе и имевшим редкие выходы за пределы основного периметра по служебным поручениям. Значит, через кладовую шло не только внутрь, но и наружу. Я не знал, что именно, но подозревал связь с делом Богдана и с теми документами, ради которых Дениса хотели заставить молчать.
В столовой, когда у раздачи возникла обычная толчея, я передал короткую записку Савве, пожилому заключенному из библиотеки. Он сидел за экономическое дело, ни к кому не примыкал и время от времени помогал сотрудникам с мелкими поручениями ради лишних книг. В записке печатными буквами было написано: «В кладовой швейного цеха, возле трубы отопления, прячут телефоны и заточки. Спросите завхоза».
Савва должен был оставить ее в ящике для жалоб у административного корпуса. Этот ящик проверял майор Дорошенко — человек, не входивший в круг Рудика и не обязанный закрывать глаза на чужой бизнес. Я рассчитывал, что записка запустит проверку, а проверка ударит по Связному и Рудику. Важно было, чтобы донос выглядел не как точная оперативная информация, а как мутная жалоба изнутри зоны. Слишком грамотная записка выдала бы наблюдателя. Слишком подробная — напугала бы тех, кто должен был действовать. Поэтому одна строка, грубые слова и намек на завхоза. Это не спасало Дениса навсегда, но могло лишить Князя части рук и отвлечь его от охоты.
Я не обманывал себя: я сталкивал две гнилые части одной системы, чтобы они начали разрывать друг друга. Не бил, не угрожал, не пачкал рук напрямую. Но понимал, что последствия будут тяжелыми. В колонии любое разоблачение редко остается только служебной отметкой. За ним идут обыски, изоляторы, новые дела, месть, страх тех, кто раньше кормился с чужого канала. Я запускал механизм, который мог перемолоть не только виновных, но и тех, кто стоял слишком близко. Иногда чистого выбора не существует. Есть только грязный, еще более грязный и тот, от которого потом невозможно смотреть в зеркало…
