Записка сработала на удивление быстро. Уже на следующий день ближе к обеду в швейный цех вошли сотрудники во главе с майором Дорошенко. С ними были еще один офицер, двое контролеров и собака. Они не стали изображать случайный обход — прошли прямо к кладовой в торце здания.
Марк Гнатюк, Связной, в тот момент находился у станков. Я видел, как у него изменилось лицо. Сначала он застыл, будто не понял, что происходит. Потом попытался уйти через боковую дверь, не бегом, а тем самым быстрым шагом, которым виноватые люди надеются выглядеть занятыми. Его остановили почти сразу. В цеху никто не произнес ни слова, но станки будто стали громче. Люди продолжали держать ткань под лапками машин, хотя уже не работали — просто цеплялись за привычное движение, чтобы не оказаться замеченными в момент чужого падения.
Через десять минут из кладовой вынесли коробки, накрытые плотной тканью. Позже я узнал, что там нашли четыре мобильных телефона, запрещенное вещество, три самодельных ножа и металлический контейнер с рукописными копиями документов. Эти бумаги оказались важнее всего остального. Они относились к делу Богдана — того самого человека, о котором шептались Седой и Павел. Но нитка от них тянулась дальше, в дела о коррупции среди сотрудников исправительной системы и к людям, привыкшим решать судьбы заключенных без суда и лишнего шума. Я видел только, как контейнер передали офицеру, а тот сразу убрал его отдельно, не смешивая с остальными находками. По этому движению я понял: там лежало нечто, что выходит за пределы обычного обыска. Телефоны и ножи были шумом. Бумаги — смыслом.
Вечером Рудика отстранили от службы до окончания проверки. Связного увели в штрафной изолятор, а потом его материалы передали следствию. Два человека из ближнего круга Князя исчезли за один день. Для барака это было похоже на внезапно обрушившуюся стену: вроде еще держится крыша, но все уже понимают, что трещины пошли по несущим балкам.
Князь пришел в бешенство. Не крикливое, не показное — холодное. Он сидел в своем углу, молчал, слушал Седого и смотрел в одну точку. Потом поднялся, и его взгляд медленно прошелся по бараку. Я почувствовал, как он задержался на мне, но лишь на мгновение. Проверка реакции. Виноватый человек обычно либо слишком спокоен, либо слишком испуган. Я чинил рукав робы иглой, которую взял в цеху с разрешения мастера, и делал это неловко, медленно, будто бывший охранник не умеет держать иглу в пальцах.
На самом деле я мог бы зашить рану в полевых условиях быстрее, чем этот рукав. Но здесь важно было не умение, а видимость. Я специально ошибался, делал неровные стежки, щурился, будто плохо вижу нитку, и время от времени дергал ткань слишком резко. Так ведет себя человек, привыкший к грубой работе, но не к точности. Князь смотрел, барак молчал, игла входила в грубую ткань, а под потолком висел тот самый спертый воздух, в котором насилие иногда созревает быстрее слов…
