Той ночью я снова не спал глубоко. Около двух у двери возник слабый шум. Один из людей Князя, парень по прозвищу Студент, выскользнул наружу и направился к хозяйственному двору. Я видел его через окно возле своей шконки: темная фигура у ограждения, рука, просунутая в щель, небольшой сверток, переданный кому-то с другой стороны.
Канал связи у Князя оставался. Рудик был отрезан, Связной сидел под замком, но система, которую строили годами, не падает от одного удара. Она просто меняет проходы. Это означало, что времени меньше, чем я надеялся. Пока я пытался ослабить его изнутри, он продолжал передавать наружу сведения, получать указания или предупреждения. Возможно, именно в ту ночь он сообщил тем, кто стоял за делом Дениса, что ситуация в колонии изменилась. Возможно, просто просил новый канал. Я не знал. Но сам факт передачи говорил: Князь не загнан в угол. Еще нет.
В субботу рабочих смен не было. Заключенные тянули время в бараке и на прогулочном дворе. Денис почти не выходил, держался близко к своей шконке, словно расстояние в несколько метров могло его защитить. После обеда его вызвали на встречу с адвокатом. Громкоговоритель треснул, назвал фамилию, и Денис вздрогнул так, будто его ударили по плечу.
Встречи проходили в отдельном здании рядом с административным корпусом. Туда вели через огороженный переход: решетчатые стены, около сорока метров длины, несколько поворотов, один боковой участок без камер. Я знал об этом участке с первых дней. Камеры там не поставили после ремонта, а в отчетах, вероятно, давно числилось, что все работает.
Дениса вывели. Через несколько минут из барака вышли Седой и еще один человек Князя — Рябой, двадцати восьми лет, жилистый, с мелкой сыпью старых шрамов на лице. Они пошли не за конвоем, а через хозяйственный двор, где была дверь в боковой коридор перехода. Формально закрытая. Фактически доступная тем, кому разрешали больше, чем написано в правилах.
У меня было меньше двух минут. Бежать через двор нельзя: заключенный, бегущий без команды, сразу привлекает охрану. Оставался другой путь — техническое помещение за третьим бараком, где гудели трубы вентиляции и откуда узкий служебный коридор выводил к тому самому боковому участку.
Я вышел обычным шагом. Не быстрее, чем нужно. Обогнул барак, поднял задвижку на двери технического помещения и вошел внутрь. Там пахло пылью, горячим металлом и застоявшимся воздухом. Трубы вибрировали под пальцами, будто в стенах билось глухое сердце колонии. Узкий проход вывел меня к решетчатому переходу.
Денис стоял прижатый к стене. Седой держал его за воротник, Рябой перекрывал обзор со стороны основного коридора. Решетчатая стена за спиной Дениса дрожала от каждого его короткого вдоха. Он не пытался вырваться — не потому, что смирился, а потому, что уже понял: любое резкое движение станет поводом для удара. В таких местах страх быстро обучает неподвижности.
— Завтра скажешь адвокату, что передумал, — говорил Седой. — Показания отзываешь. Здоровье, память, страх — сам выберешь. Не выберешь — здоровье выберет за тебя.
Я подошел сзади тихо, как подходил когда-то в местах, где лишний звук стоил жизни, и сказал буднично:
— Назар, тебя мастер ищет. По станку. Говорит, ремонт с твоего счета снимут.
Седой обернулся. На лице его мелькнуло раздражение и недоумение. Он не ожидал увидеть меня там, где мне не полагалось быть.
— Какой еще станок? Ты с каких пор передатчиком стал?
В этот момент Рябой решил ударить Дениса в живот. Наверное, чтобы разговор не терял веса. Я перехватил его руку на движении, развернул корпус, использовал его собственный шаг и положил его на пол так, будто просто помог ему споткнуться. Без хруста, без крови, без видимой травмы. Но Рябой несколько секунд лежал, не понимая, где верх, где низ и почему воздух исчез из груди.
Седой смотрел на меня уже иначе. До страха было еще далеко. Первым пришло удивление — настоящее, несыгранное. Тихий человек, которого обливали похлебкой, не должен был так двигаться. Не должен был без усилия укладывать на пол того, кто тяжелее его на добрый десяток килограммов.
Я понял, что раскрыл часть себя. Слишком рано. Слишком заметно. В настоящей работе за такую ошибку потом разбирают по секундам: почему вмешался так, почему не выбрал другой угол, почему не позволил удару пройти и не поднял шум иначе. Но там, в переходе, передо мной был не учебный разбор и не карта объекта. Передо мной был парень, которого били, чтобы заставить отказаться от правды. Он дышал, стоял на ногах, и в этот момент поздно было жалеть о тишине…
