За следующие дни я собрал о третьем бараке больше, чем обычный человек собрал бы за месяц. Контролер Рудик вел журнал перемещений между корпусами, и через него Князь заранее узнавал, кого куда переводят. Седой после отбоя устраивал свои «разговоры» в дальнем углу умывальной, там, где висела неработающая камера. Камень каждый вечер, около девяти, выходил к углу барака курить и становился спиной к стене, лицом к пустому пространству — хорошая привычка для бойца и плохая для того, кто не подозревает наблюдения.
У Связного была кладовая в торце швейного цеха. Там хранилось то, что проходило через Рудика: телефоны, спиртное, запрещенные вещества, мелочи, за которые здесь платили чужими услугами и страхом. Ключ был у двоих — у самого Марка и у контролера. Рядом с кладовой проходила труба отопления, закрепленная в стене не до конца. Между металлом и кирпичом оставался узкий зазор. Через него, если знать место, можно было передавать небольшие предметы между помещениями.
Павел Черняк оказался не злым. Испуганным — да. Слабым — возможно. Но не злым. Он понимал больше, чем хотел показывать, и боялся Князя сильнее, чем остальные, потому что не успел привыкнуть к жестокости как к языку. Для Седого насилие было ремеслом. Для Связного — способом зарабатывать. Для Камня — частью службы чужой власти. Для Павла это все еще было ужасом, из которого он не знал выхода. Я видел это по тому, как он вздрагивал, когда его звали слишком резко, как торопливо улыбался, когда рядом смеялись чужие люди, как каждый раз будто ждал, что за поручением последует удар.
На седьмой день случилось то, что нарушило первоначальный план Князя. Дениса Лозового перевели не в седьмой барак, как обсуждали Седой и Павел, а в наш третий. В другом корпусе началась инфекционная суета, администрация стала срочно перераспределять новичков, и Денис оказался там, где его уже ждали.
Когда он вошел после ужина, держа скудные вещи в руках, лицо его стало почти серым. Он увидел Князя. Князь, кажется, узнал его не сразу, но через пару секунд улыбнулся так, что у Дениса заметно дрогнули губы.
— Лозовой, — протянул он негромко. — Вот и свиделись. Богдан, должно быть, скучает.
Денис ничего не сказал. Стоял, сжимая узел с вещами, и пальцы у него тряслись так сильно, что это было видно через полбарака. Я сидел на своей шконке с библиотечным детективом в руках и делал вид, будто читаю страницу, от которой пахло пылью, клеем и старой сыростью.
В ту ночь я не спал. Около полуночи у окна снова зашептались Седой и Павел.
— Завтра вечером, — сказал Седой. — В умывальной. Пока не до конца. Сначала узнаем, что он на суде ляпать собирается, кто его научил и где бумаги.
— А если… случайно? — спросил Павел, и голос у него сорвался.
— Упал. Головой о трубу. Здесь такое случается.
Я смотрел в темный потолок и понимал: у меня меньше суток. Один день, чтобы решить, останусь ли я тенью, которой меня сделали, или снова стану человеком, который не проходит мимо. Внутри не было красивой уверенности. Только тяжелый расчет. Если вмешаюсь — меня начнут искать. Если не вмешаюсь — Дениса могут убить, а я буду лежать здесь же, на этой шконке, слушать тот же кашель и знать, что выбрал собственную безопасность ценой чужой жизни. Я много раз принимал решения в условиях риска, но риск на операции отличается от риска под чужим именем. Там ты хотя бы знаешь, кто твои. Здесь своих не было…
