В этих опущенных глазах было больше правды, чем в любых объяснениях. Никто не хотел становиться свидетелем, потому что свидетель в камере тоже платит. Никто не хотел сочувствовать открыто: сочувствие здесь быстро записывали в слабость. Но Назар видел, как старик в очках сжал пальцы на краю стола, как молодой парень почти незаметно втянул голову в плечи, как работяга отвёл взгляд не от равнодушия, а от стыда. Страх в таких местах не кричит. Он сидит тихо, экономит силы и надеется, что сегодня пройдут мимо.
Тишина стала плотной, почти слышимой. В ней решалась не только ближайшая ночь, но и все следующие месяцы. Боров медленно поднял голову. Взгляд его прошёлся по лицу Назара, по плечам, по рукам, по стойке. Чётки остановились между пальцами.
— Ну здравствуй, — сказал он тихо, с ленивой вкрадчивостью. — Кто такой будешь? За что привели?
Назар держал в руке худой вещевой мешок с бельём и робой. Он знал: первые фразы здесь могут стоить дороже адвоката. Ошибёшься — запишут в слабые. Задрожишь — начнут давить. Поспешишь угодить — поставят под себя. Он много лет ловил людей из этого мира, допрашивал, изучал их привычки, их страхи и внутренние правила. Он понимал, что новичка всегда пробуют на излом.
— Назар. Наркотики, — ответил он ровно.
— Значит, торчок? — оскалился Малой. — По виду не скажешь. На военного смахиваешь.
Боров прищурился. Опыт подсказывал ему, что перед ним человек не случайный. Слишком ровная спина. Слишком свободные руки. Вес распределён так, чтобы в любую секунду уйти в движение. Страх не пах от него, и именно это раздражало сильнее всего.
— Служил? — спросил Боров.
— Служил.
— Где?
— В подразделении.
— Не крути, — голос Борова посуровел. — Я спросил — где?
Назар выдержал паузу. Можно было солгать, назваться тыловиком, строителем, водителем. Но ложь в камере живёт недолго, а потом за неё бьют уже не ради проверки, а ради наказания.
— Особая антитеррористическая группа. Двадцать лет службы.
Камера будто втянула воздух. Сом и Глыба переглянулись. Для блатных люди в погонах были чужой системой, прямым врагом, красной стеной, через которую проходили их судьбы. Но даже они знали: такие, как этот, не дерутся ради понта. Их учили убивать быстро, тихо и без лишнего движения.
Боров выпрямился, чётки опустились ему на колени.
— Особая группа, значит. На войне бывал?
— Бывал.
— Где?
— Горные операции. Южные рейды. Дальняя командировка. Операция с заложниками. Учебный корпус.
Последние два пункта прозвучали коротко, почти сухо, но за ними встали лица, коридоры, крики, дым, детские ладони, которые выскальзывали из рук. Назар был там. Выносил раненых под огнём. Закрывал собой товарищей. Стрелял в тех, кто стрелял по детям. И до сих пор иногда просыпался ночью, потому что видел во сне глаза тех, кого не успел спасти.
Боров некоторое время молчал. Потом спросил:
— Раз такой герой, почему здесь, а не при своих?
— Пять лет как ушёл со службы. Работал в охране. Подставили. Наркотики подкинули.
Боров хмыкнул.
— Здесь все подставленные. Все невиновные, все жертвы. Старая песня.
Он не верил рассказам, но верил глазам. Назар не врал о службе. Это чувствовалось в каждом его движении. И всё же приказ уже был получен. От старшего вора, которого в корпусе называли Дедом, пришло распоряжение: нового Горобца сломать жёстко, публично, с записью. Заказ оплатил Купец — крупной суммой в общак и отдельными обещаниями тем, кто выполнит работу. Не убить. Смерть была слишком простой. Нужно было превратить Назара в грязное пятно, чтобы жена и дочь увидели и поняли: их мужчина больше не опора.
Боров поднялся. Двигался он неторопливо, словно давал всем время почувствовать, что сейчас начнётся. Торпеды тоже оторвались от своих мест и встали полукругом.
— Слушай сюда, военный, — проговорил Боров почти ласково. — Здесь твоя прежняя служба ничего не весит. Здесь наши порядки. Я в этой камере говорю — остальные слушают. Ты новый, значит, пока никто. Вон там, у параши, твоё место. Спать будешь на полу, пока не поймёшь, как жить. Захочешь шконку — будешь платить. Жена передачи носит? Будет носить больше. И не только передачи. Усвоил?
Назар посмотрел ему прямо в глаза. В этот миг выбор уже был сделан. Можно было проглотить унижение, лечь на бетон, ждать суда, не высовываться. Многие так выживали. Но он двадцать лет держался там, где слабость стоила жизни. Он не сломался в плену, когда его били в горном лагере. Не сломался под огнём в захваченном спортзале. И перед этим рыхлым хозяином камеры ломаться не собирался.
— Нет, — сказал Назар.
Боров моргнул, будто не сразу разобрал слово.
— Что — нет?
— Я тебя услышал. Но жить буду иначе. Займу нижнюю шконку напротив окна. Никому платить не собираюсь. Никого трогать не буду, пока меня не трогают. Мне нужно дождаться суда тихо. Это моё условие…
