Бездомная мать унаследовала дедову хижину, но та стояла запечатанной с 1948 года

Она начала возражать, но он уже повернулся к выбранным троим. Остальные уходили, негромко ругаясь.

На соседней улице забегаловка искала посудомойку: три часа работы за триста. Оксана согласилась без расспросов. Лысый хозяин лет пятидесяти показал ей подсобку, где возвышалась гора грязных тарелок.

Три часа она отмывала их под обжигающей водой, не поднимая глаз. Сначала кисти покраснели, потом онемели; она продолжала драить посуду. Расплатившись купюрой в триста, хозяин буркнул:

— Завтра тоже приходи.

Похоже, большего одобрения от него было не дождаться. Оксана убрала заработанное в карман и вышла. По триста за день — девять тысяч за месяц. Сколько времени пришлось бы работать так ради семисот тысяч, она даже не стала подсчитывать.

У машины её ждал мужчина в чёрной куртке. Привалившись к капоту, он стоял так непринуждённо, словно ожидал автобус. Оксана узнала одного из коллекторов, хотя имени его не помнила, да и оно ничего не меняло. При её приближении он выпрямился. Улыбка была неприятной — так улыбается человек, у которого на руках все козыри.

— Оксана… Куда ты исчезла? Мы ведь переживаем.

— От машины отойди, — сказала она, удерживая голос от дрожи.

Он приблизился вместо того, чтобы отступить, и обхватил её запястье. Боли не было, но держал крепко.

— Долг-то подрос. С процентами, с пенями — семьсот тысяч, — сообщил он, как врач, разъясняющий диагноз. — Невесёлая цифра, согласна?

Оксана дёрнулась, пытаясь освободить руку. Пальцы на запястье не разжались.

— Можно и по-хорошему договориться, — продолжил он, рассматривая её лицо. — Есть работа. Таким, как ты, несложно будет.

Намёк был прозрачен, как стекло в витрине. Оксана резко вырвалась.

— Пошёл вон, — сказала она сквозь зубы. — Деньги я найду.

Он коротко рассмеялся, как лай, и покачал головой.

— Найдёшь? Посуду моя? Две недели тебе, Ксюша. А потом об опеке поговорим. О твоём сыне.

Коллектор ушёл с бодрым насвистыванием. Оксана осталась у машины; руки тряслись.

В библиотеке пахло старыми книгами. В тишине читального зала Артем сидел за большим столом над тетрадкой. Оксана задержалась у двери: сын выводил буквы так старательно, что от усердия высунул кончик языка.

— Мальчик у тебя хороший, — негромко заговорила подошедшая тётя Нина, библиотекарша. — Умный. Жалко…

Договаривать ей не потребовалось.

— Спасибо, что за ним посмотрели, — резко прервала Оксана и направилась к столу. — Артем, пойдём.

До машины сын рассказывал про школу: за чтение ему поставили пятёрку, Ольга Андреевна похвалила сочинение, а на физкультуре был пионербол. Оксана слышала лишь половину. Занять денег уже было не у кого — все отказали. Можно было бы уехать в другой город, но с 230 далеко не уедешь.

У ларька она взяла пельмени и томатный сок на ужин. Портативной плитке понадобилось минут десять, чтобы довести воду в маленькой кастрюле до кипения. Потом кастрюля стояла на коленях у Артема, и он молча ел из неё. Мать делала вид, что ужинает вместе с ним, понемногу перекладывая ему свою долю.

Греть машину всю ночь было нельзя: бензин стоил дорого, а ещё можно было угореть. Оксана давала мотору поработать полчаса; они согревались, и она выключала его до утра. Укрывались курткой и старым одеялом, которое она взяла у подруги месяц назад.

— Мам, в школе адрес для анкеты спрашивали, — Артем поднял голову. — Я не знал, какой назвать.

У Оксаны в груди стянулось что-то тугое, как узел на верёвке.

— Скажи, что сейчас переезжаем, — с трудом ответила она.

Он кивнул, некоторое время молча жевал, а потом заговорил почти шёпотом:

— Я никому не рассказываю, что мы в машине. Это наш секрет.

Оксана обняла его и прижалась лицом к макушке.

— Молодец, зайчик. Мы тут ненадолго. Скоро всё устроится.

Себе она не верила. Три года выживала одна с ребёнком, и впервые почувствовала, что больше не выдерживает.

Наутро Оксана поехала к прежней квартире — проверить почту. От этой глупой привычки никак не удавалось избавиться. В ящике оказался единственный конверт: плотная бумага, официальная печать нотариальной конторы. Она вскрыла его на улице. Пальцы дрожали; от холода или предчувствия — не понять.