Так, как говорят люди, у которых внутри все уже отболело и стало ясным, как вода в колодце.
— Я тебя не прощаю, Андрей, — сказала она. — Слышишь, не прощаю, не потому, что зла на тебя держу, злости во мне давно нет, выгорело, а потому, что нельзя прощать то, чего нельзя простить. Ты не в горячке, не с дуру оступился, ты неделями все вынашивал, ласковый был по утрам, а сам поддельные бумаги заказывал.
— Ты хотел мою дочь, нашу дочь, на улицу выставить, чтоб самому в город с чужой бабой уехать. Такое не прощают, такое можно только запомнить и жить дальше.
— Марина… — Он поднял на нее глаза, полные слез.
— Но я же отец, Кате отец.
Марина кивнула.
— Отец, и этого у тебя не отнять, как бы мне ни хотелось. Кровь, она кровь. Захочешь увидеть дочь, приходи, я не запрещу.
— Я не из тех, кто ребенку отца в грязи вымазывает. Катя вырастет, сама все узнает и сама рассудит. Захочет тебя знать, ее воля, не захочет, тоже ее воля.
— Но в этот дом ты больше не войдешь, как хозяин, и как муж не войдешь, здесь тебе места нет. Ты сам пытался продать его тому городскому за два билета.
Андрей опустил голову, Марина повернулась, вошла в сени, отрезала краюху свежего хлеба, отломила кусок сыра, своего, вызревшего, завернула в чистую тряпицу, вышла, протянула ему.
— На, возьми. Дорога дальняя — поешь.
Он взял, не поднимая глаз, руки у него дрожали.
— Иди, Андрей, — сказала Марина тихо. — И живи, как знаешь.
— Зла тебе не желаю, грех это. Но и в моей жизни тебя больше нет. Иди.
Он постоял еще миг, будто хотел сказать что-то, и не сказал. Повернулся и пошел к калитке, сгорбившись, зажав в руке узелок с хлебом и сыром. У ворот обернулся было, но Марина уже не смотрела на него, она смотрела на дочь.
Катя выбежала из дома, босая, в ситцевом платьице, с котенком на руках. Подбежала к матери, прижалась.
— Мам, это папа приходил?
Марина погладила ее по светлым волосам, в последний раз посмотрела на удаляющуюся сгорбленную спину и отвела взгляд.
— Да, доченька, — спокойно сказала Марина. — Приходил повидаться. А теперь уходит. Я дала ему хлеба и сыра на дорогу.
И взяла дочь за руку и повела в дом, в теплый, полный, спасенный дом на высоком берегу реки, где пахло молоком, укропом и свежим сыром, как пахло когда-то от бабкиных рук.
За окном опускался тихий августовский вечер, в хлеву мычали коровы, в погребе вызревали круги сыра, а на стене, в красном углу, под старенькой иконой чуть заметно теплилась лампадка, будто и вправду кто-то с того света приглядывал за домом, за женщиной и за девочкой, что остались в нем хозяйками. Калитка стукнула за спиной уходящего, Марина не обернулась, она никогда больше не оборачивалась назад, только вперед, туда, где росла дочь, где полнился погреб, где жизнь, отболев и очистившись, шла дальше, прямая и светлая, как проселочная дорога поутру, когда по ней еще не легла пыль.
