Татьяна Михайловна опустила глаза.
— Я пыталась. Первые два года открытки приходили. Потом перестали. Может, адрес сменили. Может… забыли.
Она сказала это спокойно, но внутри кольнуло. Она не обижалась на них. Дети должны уходить вперед. Нельзя держать их своей добротой, как веревкой. Но иногда, особенно зимой, она вспоминала их: как Антон мыл кружки, хотя не умел, как Артем спорил с заведующей, что они «не воры», как Андрей однажды починил ей настольную лампу, просто разобрал и собрал обратно.
Гончар сделал запросы. Прошли недели.
Павел тем временем не молчал. Он приходил во двор, разговаривал с соседями, показывал бумаги. Зоя Бойко устроила собрание у подъезда и говорила громко, чтобы Татьяна Михайловна слышала из окна:
— Мы должны думать о безопасности дома. Если человек не контролирует свои долги, завтра у нас тут непонятно кто будет ходить.
Татьяна Михайловна стояла за занавеской, не отодвигая ее. У нее дрожали колени. Хотелось открыть окно и крикнуть: «Я не брала!» Но горло сжалось. Она боялась, что голос сорвется и все подумают: слабая, виноватая, старая.
На первое заседание она пошла в темном пальто, которое чистила щеткой весь вечер. Павел сидел с Виктором и адвокатом, даже не посмотрел на нее. Лена была рядом, в дорогом светлом шарфе. Когда Татьяна Михайловна вошла, Лена шепнула что-то мужу, и они оба улыбнулись.
Судья слушала внимательно, но сухо. Павлов адвокат говорил уверенно: деньги переданы наличными, ответчица расписалась, долг не возвращен. Татьяна Михайловна хотела встать и сказать, что все это ложь, но слова путались. Юрист Гончар говорил вместо нее, заявлял ходатайства, просил запросить медицинские документы. Судья назначила следующее заседание.
В коридоре Павел догнал ее.
— Фотографию нашла? — спросил он тихо.
Она остановилась.
— Откуда ты знаешь?
Он усмехнулся.
— Тетя Таня, у вас вся жизнь в коробках. Думаете, это что-то изменит? Ну был гипс. Подписать можно и левой. Или до травмы. Или после. Суду нужны факты, а не ваши сказки про беспризорников.
— Они были детьми.
— Они были чужими, — сказал Павел. — А я родной.
Она посмотрела на него долго. Родной. Как странно это слово звучало в его устах. Родство, оказывается, не в крови. Кровь может стать холодной, как вода в подъездной батарее.
Медицинскую карту нашли частично. В архиве поликлиники подтвердили: перелом правой лучевой кости, гипс наложен четырнадцатого января в 18:40. Но расписка была датирована тем же днем, 20:15. Павлов адвокат тут же заявил, что подпись могла быть поставлена заранее, а дата вписана позже по договоренности. Гончар настоял на экспертизе, но деньги снова встали стеной.
Татьяна Михайловна продала мамино колечко. Покупатель в ломбарде даже не посмотрел ей в глаза. Взвесил, назвал сумму, протянул бумажку. Она вышла на улицу и села на лавочку возле остановки. В кармане лежали деньги на часть экспертизы. В груди лежала пустота.
Ольга собрала еще немного у соседей, тех, кто не писал гадости в чате. Николай, старик с первого этажа, принес завернутые в газету купюры.
— У меня на похороны отложено, — сказал он.
— Коля, ты что! — испугалась она.
— Не каркай. Похороны подождут, а суд нет.
Она смеялась и плакала одновременно, а Николай смущенно ругался, что на кухне сквозняк и надо уплотнитель поменять.
Экспертизу назначили. Ждать пришлось почти два месяца. За это время Павел подал еще одно заявление: якобы Татьяна Михайловна портит квартиру, чтобы снизить ее стоимость, и вообще нуждается в опеке. Это слово — «опека» — ударило сильнее прежнего. Она представляла, как чужие люди придут, будут открывать ее шкафы, считать таблетки, решать, может ли она сама варить суп.
Она стала забывать мелочи от страха. То соль в чай насыплет, то выйдет в магазин без кошелька, то проснется ночью и не поймет, какой сегодня день. Павелу это было на руку. Однажды он встретил ее у подъезда, когда она возвращалась с пакетом картошки, и громко сказал при Зое:
