— спросил тогда один.
Не «тетя», не «женщина», а сразу «бабушка». Ей тогда было шестьдесят восемь, и от этого слова она почему-то не обиделась.
Они были тройняшки. Артем, Антон и Андрей Коваленко. Шестнадцать лет, хотя выглядели младше. Одинаковые темные глаза, одинаковые острые подбородки, но разные голоса. Артем говорил первым и смотрел прямо. Антон все время оглядывался, будто ждал удара. Андрей молчал и держал под курткой рюкзак.
Они появились у столовой вечером, когда Татьяна Михайловна выносила ведро. Снег шел мокрый, липкий, забивался за воротник. Мальчишки стояли возле мусорных баков и не просили денег. Просто смотрели на пакеты с отходами так, что у нее сжалось сердце.
— Вы чьи? — спросила она.
— Ничьи, — сказал Антон и попытался улыбнуться.
Она не должна была их пускать. По правилам нельзя было отдавать еду, нельзя было оставлять посторонних в служебном помещении, нельзя было вмешиваться в чужие истории. Но правила часто пишут люди, у которых дома тепло.
Она завела их через заднюю дверь, посадила в маленькой комнате для персонала, где стоял облезлый диван и шкаф с халатами. Налила им щей, положила хлеб, потом достала из своей сумки два вареных яйца и яблоко. Мальчики ели молча. Не жадно, нет. Осторожно. Будто боялись, что еда исчезнет, если они слишком поверят.
— Медленно ешьте, животы заболят, — сказала она.
Андрей поднял глаза. У него на левой брови была ссадина.
— Мы медленно.
Она тогда узнала обрывками: мать умерла весной, отчим пить начал еще раньше, квартиру продали какие-то родственники, документы у мальчишек были в рюкзаке, но денег не было. В приют они боялись идти, потому что кто-то сказал, что их разлучат. Татьяна Михайловна не знала, правда это или нет. Она знала только, что трое детей сидят перед ней и дрожат над тарелками.
Неделю она кормила их тайком. Потом уговорила заведующую не вызывать охранника, нашла через знакомую школьную учительницу женщину из службы помощи подросткам, поехала с мальчишками оформлять документы. На третий день, когда Андрей поднялся с дивана и зашатался от температуры, она повела его в поликлинику. На ступеньках поскользнулась сама. Упала неудачно, на правую руку. Запомнила хруст и белую боль, от которой весь мир стал ватным.
Гипс ей наложили от кисти почти до локтя. Мальчишки потом смущенно рисовали на нем шариковой ручкой: Антон — смешного кота, Артем — слово «спасибо», Андрей — три маленькие полоски, будто следы от колес.
Татьяна Михайловна резко села в кровати.
Четырнадцатое января.
Она включила свет, надела халат и пошла к комоду. Сердце стучало так сильно, что отдавалось в висках. В нижнем ящике лежала коробка из-под обуви, перевязанная старой лентой. Там были фотографии, письма, детские рисунки, мелочи, которые нельзя объяснить чужому человеку. Она высыпала содержимое на одеяло.
Открытка от тройняшек. Без адреса. «Бабушка Таня, мы в общежитии, у нас все нормально». Фотография мутная: трое мальчиков сидят на лавочке, а между ними она, в пуховом платке и с гипсом на руке. На гипсе — кот, слово «спасибо» и три полоски.
На обороте стояла дата. Четырнадцатое января. Та самая.
Татьяна Михайловна прижала фотографию к груди. Впервые за многие дни она заплакала. Не громко, не навзрыд, а как плачут старые люди, когда слезы будто сами вытекают из усталых глаз, и даже вытирать их нет сил.
Утром она отнесла фотографию юристу. Гончар оживился.
— Это важно. Очень важно. Если у вас был гипс на правой руке, нужно запросить медицинскую карту. И установить, когда сделан снимок. Кто фотографировал?
— Не помню. Кажется, женщина из службы. Елена… Елена Сергеевна, фамилию не знаю.
— Мальчиков можно найти?
