Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Она подняла глаза на Андрея.

— Странная убийца, правда?

Андрей промолчал. Зайцева достала из кармана визитку и положила на стол рядом со щербатой кружкой.

— Если что-то вспомните, хоть что-нибудь, звоните в любое время.

Она ушла. Андрей смотрел в окно, пока серая машина не скрылась за поворотом. Потом пошёл в гараж и снял доски. Оксана сидела на дне ямы, обхватив колени. Она слышала всё.

— Вы опять соврали ради меня, — сказала она.

— Не ради тебя, — ответил Андрей. — Ради медальона.

Ткач привёз папку в сумерках, толстую, серую, перетянутую резинкой, положил её на кухонный стол, постоял минуту и уехал. У него была встреча в городе.

Андрей смотрел на папку и не открывал её.

— Я ни разу не видел эти фотографии, — сказал он. — Семнадцать лет. Паша предлагал. Я не мог.

— Я посмотрю, — сказала Оксана.

Он пододвинул папку к ней. Раиса Степановна накрыла на стол молча. Перед Андреем поставила фарфоровую чашку и тарелку с горячим. Перед Оксаной со стуком опустила щербатую кружку и вышла, не сказав ни слова.

Оксана раскладывала снимки по столу один за другим, как карты. Машина на льду у берега, передняя часть уже в чёрной воде. Водолазы, вытащенный на берег кузов, облепленный ледяной коркой, разбитое боковое стекло. Детское кресло на снегу отдельно.

Она взяла этот снимок, поднесла к лампе и долго смотрела.

— Что? — не выдержал Андрей.

— Замок, — сказала Оксана. — Замок на ремнях открыт. Не порван, не перерезан — открыт.

— И что это значит?

— Если бы девочку унесло течением из кресла, ремни бы её держали, её бы нашли вместе с креслом.

Оксана разложила фотографию.

— Её отстегнули руками.

Андрей молчал. Оксана перебирала протоколы. Через минуту остановилась на одной строке и прочитала её вслух медленно:

— На льду, на расстоянии двадцать метров от полыньи, в направлении трассы обнаружен детский сапог, левый, предположительно отброшен при ударе.

— Предположительно, — повторил Андрей.

— Машина шла к полынье, — сказала Оксана. — Отбросить могло только туда, вперёд по ходу, а сапог лежит в обратной стороне, к трассе.

Она подняла на него глаза.

— Его не отбросило. Его потеряли по дороге. Она шла. Андрей Петрович, ваша дочь вышла на лёд живой.

Андрей встал из-за стола, подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. Оксана видела только его спину, широкую, напряжённую, и слышала, как тяжело он дышит.

У плиты Раиса Степановна стояла с чайником в руке, стояла, не двигаясь уже секунд двадцать.

— Раиса Степановна, — окликнул Андрей, не оборачиваясь.

— Остыл, — сказала она. — Подогрею.

И вышла с чайником из кухни, хотя плита была здесь.

Андрей вернулся к столу, достал из кармана ласточку и положил её посреди фотографий. Цепочка была совсем короткая, детская.

— Светлана ехала ко мне, — сказал он глухо. — Везла какие-то бумаги, позвонила вечером, сказала: «Надо поговорить». Сумку с бумагами так и не нашли. Решили, ушла под лёд.

Он тронул пальцем цепочку.

— А за три дня до того она возила эту ласточку к ювелиру: цепочку укоротить. Кира на длинной путалась, дёргала.

Оксана кивнула и ничего не сказала. Она смотрела на фотографию детского сапога. Маленький, красный, с белым мехом по краю, в двадцати метрах от чёрной воды.

Виктор Мельник держал шиномонтаж на выезде из города. Низкий кирпичный бокс, облезлая вывеска, запах резины и солярки. Он узнал Гончара сразу, вытер руки ветошью и пошёл навстречу с неловкой виноватой улыбкой человека, который когда-то работал у богатых и до сих пор не знает, как себя с ними держать.

— Андрей Петрович, вот уж не ждал. Сколько лет, считай?

Потом он увидел Оксану. Она стояла у машины в пуховике Ткача и шерстяной шапке, натянутой до бровей. Мельник прищурился. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Погоди, а это кто?

Он шагнул ближе.

— Это ж утром по телевизору показывали. Андрей Петрович, вы что, зечку в дом привели, беглую?

— Виктор, — сказал Андрей. — Сядь.

— Да я…