Лес принял его темнотой и хаосом. Под ногами тут же пошли корни, ямы, сухие ветки. Павло бежал, больше падая, чем двигаясь, но продолжал углубляться между стволами. Позади вражеские солдаты палили в деревья, не различая цели. Очереди срезали ветки, пули били в сосны, выбивая светлые щепки. Одна прошла так близко у виска, что он услышал не свист даже, а злой короткий шёпот металла.
С каждым шагом свет деревни слабел, но опасность не исчезала. Ночной лес обманывал расстояния: звук то казался рядом, то уходил далеко, лучи фонарей дробились между стволами, превращаясь в белые пятна на коре. Павло несколько раз падал на руки, поднимался, снова цеплялся сапогом за корень. Он уже не бежал красиво и быстро. Он вырывал у темноты каждый метр, пока тело не начало ломаться от перегрузки.
Через несколько сотен шагов силы кончились разом. Тело словно отключилось. Павло споткнулся о корень, пролетел вперёд и упал за поваленной сосной, которая лежала поперёк старой тропы. Он прижался щекой к мокрому мху, задыхаясь. Воздух не входил в лёгкие, грудь сводило, сердце стучало так громко, что ему казалось: этот стук слышен тем, кто ищет его у опушки.
Пистолет он всё ещё держал в руке, пальцы вцепились в рукоять мёртвой хваткой. Надо было отпустить, но кисть не слушалась. Он лежал неподвижно, почти сливаясь с землёй и тёмным стволом. Через лес доносились крики. Лучи фонарей метались между деревьями у самой опушки, поднимались и пропадали. Преследователи не решались идти глубже ночью: в чужой чащобе легко потерять друг друга, нарваться на выстрел из темноты, угодить в болото или просто заблудиться.
Павло не доверял их осторожности. Он лежал ещё долго после того, как крики стали тише, потом совсем исчезли. Прошёл, наверное, час, прежде чем он позволил себе пошевелиться. Поднялся на локтях, прислушался, сел, прислонившись спиной к поваленному дереву. Руки тряслись. Во рту стоял вкус крови от прикушенной губы и сладковатая горечь страха, который организм выпустил только теперь, когда опасность отступила на несколько шагов.
Только в неподвижности он понял, насколько близко был к пределу. Пока он действовал, боль не имела права требовать внимания. Теперь она вернулась сразу со всех сторон: спина, поясница, бок, горло, ноги, сбитые ладони. Он сидел и слушал, как в груди постепенно стихает бешеный стук. Вокруг снова становился обычный лес, но для Павла обычность уже была роскошью. Обычный шорох листьев значил, что рядом нет сапог. Обычная темнота значила, что его ещё не нашли.
Первым делом он проверил папку. Она была на месте, за пазухой, помятая, но целая. Павло вытащил её, осторожно развернул схему в тусклом свете звёзд, пробивавшемся сквозь кроны. Линии сохранились, пометки читались, бумага не порвалась. Он сложил карту обратно так бережно, будто держал не бумагу, а чью-то жизнь.
Павло проверил пистолет: в магазине оставалось несколько патронов. Два ушли в коридоре, ещё один — у чёрного выхода. Этого могло хватить, чтобы отбиться от случайного патруля, но не от облавы. Нужно было уходить немедленно, пока враги не дождались рассвета, собак и подкрепления.
Он поднял голову, отыскивая в редких просветах между ветвями знакомую звезду, по которой можно было вернуть направление. Потом медленно встал. Ноги дрожали, спина болела так, будто в неё вбили раскалённую полосу железа. Но он снова пошёл на восток, потому что остановка, как и прежде, означала конец…
