Остаток ночи Павло двигался через старый лес. Высокие сосны и ели стояли плотно, стволы блестели мхом, под ногами хрустели ветки и пружинила хвоя. Он делал по сотне шагов, затем замирал и слушал. Иногда где-то вспархивали ночные птицы, сердито хлопали крыльями и исчезали в темноте. Один раз впереди мелькнул слабый огонёк костра. Это могли быть свои, такие же окруженцы, а могли быть враги на привале. Павло обошёл огонь широкой дугой, не позволив надежде взять верх над осторожностью.
После побега у него появилась новая опасность: успех. Человек, которому удалось невозможное, легко начинает верить, что дальше судьба будет помогать. Павло знал, что это обман. Война не награждала за смелость безопасной дорогой. Она могла убить через десять минут после спасения, на ровном месте, от случайной пули или глупого шага. Поэтому он запрещал себе думать о штабе, о благодарности, о конце пути. Только направление, тишина, папка за пазухой.
На рассвете он вышел к ручью. Вода текла между камнями, холодная, прозрачная, с металлическим привкусом. Павло упал на колени и пил ладонями, долго, до боли в желудке. Рядом росла черника. Он ел ягоды горстями, пачкая пальцы и губы тёмным соком. Это не было едой в полном смысле, но давало телу обман, а иногда обман на войне тоже становился силой.
У ручья он впервые после побега позволил себе не смотреть назад каждую минуту. Вода перекрывала мелкие лесные звуки, и всё же в её журчании была не опасность, а жизнь. Павло умыл лицо, осторожно провёл мокрыми пальцами по царапинам, смыл липкую грязь с ладоней. От холодной воды голова прояснилась. Он снова стал способен думать не только о ближайшем шаге, но и о следующем дне.
Отдохнув около ручья, он двинулся дальше. Два дня прошли почти без сна. Он питался тем, что находил: ягодами, кислым щавелем, редкими дикими плодами. Пил из ручьёв и дождевых ям, уже не думая о животе. Несколько раз слышал моторы и прятался в кустарнике, вжимаясь лицом в землю, пока машины или мотоциклы не уходили лесными дорогами. Один раз прошёл мимо сожжённой деревни: от домов остались чёрные печные трубы и пепел, который ветер тянул по улице тонкой серой позёмкой.
На третий день после побега он услышал далёкий бой. Сначала это был глухой перекат, похожий на грозу за горизонтом. Потом стали различимы разрывы, пулемётные очереди, редкие одиночные выстрелы. Линия фронта была близко. Близость своих не радовала так, как могла бы радовать человека в иной обстановке. Между ним и своими оставалась земля, где каждая сторона могла принять его за чужого.
Звук боя одновременно тянул и отталкивал. Там были свои команды, своя речь, шанс закончить этот путь. Но там же были нервы часовых, приказ стрелять по подозрительным, недоверие к каждому, кто приходит из-за линии. Павло выбрал медленное приближение, хотя тело требовало броситься к окопам и упасть среди людей, которые не носят чужую форму. Он уже слишком долго выживал за счёт осторожности, чтобы отказаться от неё в последнюю минуту.
Чем ближе становились звуки боя, тем осторожнее он двигался. Позади были враги, впереди могли оказаться свои пулемёты, нервы которых натянуты не слабее его собственных. Из леса в такой форме мог выйти кто угодно: настоящий окруженец, разведчик, провокатор, отчаявшийся дезертир. Павло не обижался заранее на возможное недоверие. Он сам на месте караульных не поверил бы первому грязному человеку с папкой под гимнастёркой.
Павло пошёл на звук осторожно, почти ползком. К полудню он добрался до края большой поляны. Впереди, за открытым пространством, виднелись окопы, блиндажи, брустверы из мешков и брёвен. Без бинокля невозможно было понять, чьи позиции. Он пролежал в высокой траве несколько часов, наблюдая. Ждал знака, формы, жеста, слова, любого подтверждения, что там свои.
Наконец из блиндажа вышел солдат в знакомой форме и направился к лесу. За плечом у него висела винтовка. Павло дождался, пока тот отойдёт от окопов, и негромко окликнул, заранее подняв руки. Солдат резко обернулся, вскинул оружие, замер. Павло поднялся из папоротника медленно, показывая пустые ладони, и коротко сказал, что он боец из окружения, идёт к своим уже много дней и нуждается в помощи.
Недоверие на лице солдата было честным и правильным. В те дни через линии пытались пройти не только окруженцы. Вражеские разведчики тоже переодевались, учили нужные слова, изображали усталость. Солдат не опустил винтовку. Спросил фамилию, часть, откуда идёт. Павло повторил легенду о рядовом Дорошенко. Потом, понимая, что одних слов мало, достал из-за пазухи кожаную папку и сказал, что несёт важный документ для командования.
Произнести настоящую фамилию он всё ещё не мог. Слишком много было неизвестного: кто стоит в окопах, кто слышит разговор, нет ли рядом человека, который потом перескажет лишнее не тем ушам. Павло выбрал ту же линию, что и на допросе у врага, но теперь она служила иной цели. Там легенда скрывала его от смерти. Здесь — давала время, пока документ не попадёт к тем, кто сможет проверить больше, чем лицо и слова.
Солдат позвал ещё двоих. Те подошли с оружием наготове, окружили Павла полукругом. Один осторожно взял папку, раскрыл, увидел схему и сразу изменился в лице. Гриф, линии обороны, численность, пометки — всё говорило, что перед ними не обычная находка. Решение приняли быстро: задержанного нужно вести к ротному. Павло не спорил. Он слишком хорошо понимал, что осторожность своих может быть такой же суровой, как вражеская подозрительность…
