Жизнь без прикрасПеред выходом Лариса обернулась из прихожей.
— Витя…
Я посмотрел на женщину, с которой прошла большая часть моей взрослой жизни. Попытался отыскать в себе хоть остаток прежнего чувства. Ничего не нашёл.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она.
— Мне уже есть о чём жалеть.
Лариса на секунду замолчала.
— О чём же?
— О том, что слишком поздно всё понял.
Её вывели первой, затем увели Гончара. Спустя некоторое время за ними закрылась входная дверь. Я уже чувствовал, что для меня всё кончилось, хотя дом ещё не опустел: сотрудники продолжали просматривать бумаги, расспрашивать нас, записывать необходимое. Из коридора доносился разговор Леонида с ними.
Я подошёл к окну. Ларису сажали в одну из стоявших у дома машин, Павла — в другую. Провожая их взглядом, я не испытывал торжества. Усталость была такой, что на остальные чувства не оставалось сил. Одним задержанием не вернёшь десять лет: молодость Максима, время, которое я мог провести рядом с ним. Андрей умер, не узнав, что сделали с деньгами, оставленными племяннику.
Последние машины исчезли, и я вернулся к сыну. Он сидел в гостиной с опущенной головой. Я устроился рядом; несколько минут мы молчали. Потом Максим перевёл взгляд в угол, на свою коляску, и долго не отводил глаз.
Мне теперь хотелось видеть её старой, ржавой. Но перед нами стояла обычная прочная коляска. Когда-то мы дорого заплатили за неё, потом исправно обслуживали: были уверены, что без неё сыну не обойтись. Все эти годы я видел Максима именно в ней.
— Папа, убери её отсюда.
Я встал, подошёл и взялся за ручки. Собирался отвезти коляску в гараж, но задержался. Сколько всего оказалось связано с ней. Сама она ни в чём не была виновата: для человека, которому нужна такая помощь, это средство передвижения. Ложью её сделали в нашем доме.
Лариса ежедневно подкатывала её к кровати Максима, хотя он уже начинал двигать ногами. Для Гончара она служила подтверждением того, что ничего не меняется. А я приходил с работы, смотрел на сидящего в ней сына и убеждал себя, что делаю для него всё, что могу.
В гараже я поставил её у стены, постоял несколько секунд и закрыл дверь. Ломать её от злости не стал — от этого ничего не вернулось бы. Утром коляску забрали на хранение вместе с другими вещами, которые могли понадобиться при проверке лечения Максима.
Почти каждый из последующих дней был занят опросами, обследованиями, экспертизами. Приходилось заниматься банковскими бумагами, возвращаться к старым материалам аварии. Тишины оставалось мало.
Официальный допрос механика подтвердил уже известное нам: перед отъездом Максима на учёбу Лариса заплатила ему за скрытое вмешательство в тормоза. Он говорил, что не рассчитывал на тяжёлую аварию. Но вмешался сознательно, понимая, что от исправности этой системы зависит жизнь человека.
Пришли и результаты исследования препаратов. Независимые специалисты подтвердили: часть веществ сильно подавляла активность нервной системы и расслабляла мышцы. Длительное применение без должного контроля могло заметно ухудшать движения, состояние мышц, мешать человеку ясно мыслить.
Историю лечения сына проверяли за все десять лет. Чем больше документов поднимали, тем больше находили расхождений. Жалобы, которые Максим действительно высказывал, в записях отсутствовали; возвращение чувствительности и движений тоже не отражалось. Некоторые назначения не соответствовали тому, что ему давали дома. Откуда взялась часть сведений в этих бумагах, никто не мог внятно объяснить.
Одновременно специалисты разбирались с деньгами по полной схеме переводов, составленной Олегом. Средства уходили на фирмы Гончара, расходы выдавались за лечение, а дальше деньги превращались в имущество и дорогие покупки. Мои активы успели защитить до того, как Лариса могла предпринять новые действия. Ложные заключения о моём психическом состоянии теперь хранились в материалах проверки, а не у неё в кабинете.
Для Максима тем временем началось другое лечение — с самого начала, словно почти не было тех десяти лет медицинского наблюдения. Врачи оценили состояние мышц и нервной системы, подобрали программу наблюдения и приступили к осторожной реабилитации. Красивого прогноза нам не дали.
Нас сразу предупредили: даже если лекарства существенно ухудшали состояние сына, последствия десятилетней малоподвижности остаются. Восстанавливаться придётся долго; возможно, полностью восстановиться не удастся никогда.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.