Он перебирал в памяти последние годы, возвращался к одним и тем же сценам, словно пытался найти точку, где их жизнь свернула не туда. Может быть, надо было после больницы не соглашаться на этот поселок. Может быть, надо было отпустить Ларису раньше. Может быть, надо было говорить больше, просить меньше, не показывать своей боли, не молчать так упрямо. Но каждый ответ тут же распадался. Не было одного виноватого дня. Было множество мелких трещин, которые сначала казались царапинами, а потом вдруг выяснилось, что по ним разошлась вся стена.
Он вспоминал, как Лариса приносила ему лекарства и ставила стакан воды чуть резче, чем следовало. Как потом просила прощения за эту резкость. Как он отвечал, что всё нормально, хотя внутри у него поднималась глухая обида. Вспоминал вечера, когда они сидели в одной комнате и каждый делал вид, что занят своим делом. Вспоминал ее усталое лицо в отражении окна. Он не оправдывал ее поступок, но всё чаще ловил себя на том, что понимает, откуда взялась эта усталость. Понимание не облегчало боль. Оно только делало ее сложнее.
Чемодан долго стоял в углу комнаты. Коричневый, потертый, с чуть перекошенной ручкой. Артем старался не смотреть туда, но взгляд всё равно возвращался. В этом чемодане было что-то унизительное: не только ее забытые вещи, но и вся поспешность ухода, вся неловкость, вся невозможность довести разрыв до аккуратной черты. Она оставила его рядом у леса и вместе с тем оставила часть себя в доме, будто сама не смогла забрать всё до конца.
Однажды ночью, когда сон никак не приходил, Артем пересел с кровати в коляску и подъехал к чемодану. В доме было темно, только с улицы падал бледный свет. Замки щелкнули громче, чем он ожидал. Он поднял крышку и долго смотрел внутрь, не касаясь вещей. Там лежал тонкий шарф, знакомый до боли, блокнот с закругленными уголками, несколько старых фотографий. Всё было сложено неровно, будто Лариса в последние минуты уже не видела, что кладет и что забывает.
Он взял снимок, на котором они стояли у воды. Молодые. Смеющиеся. Ветер трепал ее волосы, его рука лежала у нее на плече, и в их лицах было то беспечное доверие к будущему, которое потом кажется почти невероятным. Артем смотрел на эту фотографию долго. Не потому, что хотел вернуть тот день. Он понимал: никакой день не возвращается. Просто на снимке были люди, которых уже не существовало в прежнем виде. Они смотрели прямо в объектив и не знали ни больничных потолков, ни проданной квартиры, ни дороги у леса.
Он положил фотографию обратно. Закрыл чемодан. Подтолкнул его под кровать — медленно, неуклюже, с усилием. Не из злости. Злость к тому времени была слишком горячей, а он чувствовал только усталую пустоту. Ему просто нужно было убрать это из поля зрения, чтобы каждое утро не начиналось с напоминания о том, как его оставили…
