Дом был тесный, с низкими потолками и половицами, которые отзывались на любое движение. Сначала Артем ненавидел эти звуки. Каждый скрип напоминал ему, что он не может пройти по комнате, как прежде. Потом привык. Тишина поселка была особой: в ней отчетливо слышались шаги соседа за забором, пчелы в теплый день, ветер в трубе, дождь по крыше. Иногда эта тишина лечила, иногда давила так, что хотелось включить радио просто ради чужого голоса.
Сосед Петро Антонович появился не сразу. Пожилой, сухой, с натруженными руками и лицом, на котором редко менялось выражение, он жил неподалеку, держал огород и пасеку. Первое время, встречая Артема у калитки или возле дома, он здоровался коротко и смотрел на него с осторожной жалостью, от которой Артему хотелось отвернуться. Но Петро Антонович не навязывался. Он будто понимал, что жалость, даже молчаливая, может ранить сильнее грубости.
Потом однажды принес банку молока. Поставил на кухонный стол, сказал, что у него лишнее, и собрался уходить. Лариса пыталась отказаться, благодарила слишком поспешно, суетилась. Артем тогда молчал. Через несколько дней сосед пришел снова. Потом еще раз. Со временем он стал заходить без всякой особой причины: то спросить, не нужно ли чего из поселка, то оставить немного меда, то просто сесть у окна, подперев ладонью подбородок.
Они с Артемом разговаривали мало. И именно это оказалось неожиданно важным. Рядом с Петром Антоновичем не нужно было изображать бодрость, не нужно было отвечать на вопросы о здоровье, не нужно было благодарить за каждую мелочь так, будто ты стал навсегда обязан. Сосед мог просидеть полчаса, глядя во двор, а потом сказать одну короткую фразу о погоде или о пчелах. И в этом молчании не было пустоты. В нем было присутствие.
Дорога домой после ухода Ларисы вспоминалась Артему плохо, обрывками: влажная земля, тяжелые ободья под ладонями, чемодан сбоку, туман, который постепенно редел над полем. Он не мог потом точно сказать, сколько времени прошло, прежде чем дом снова оказался перед ним. Казалось, что он не ехал, а проталкивал себя через какую-то густую, невидимую воду. Каждый метр давался с усилием, но внутри было так пусто, что даже усталость ощущалась отстраненно, будто принадлежала не ему.
Первые недели после этого слились для Артема в одну серую полосу. Он почти не выбирался за калитку. По утрам открывал глаза и несколько секунд не мог вспомнить, почему в доме так тихо. Потом вспоминал. Не было шагов Ларисы на кухне, не было шелеста ее халата, не было негромкого звона чашки о блюдце. Даже раздражения, которое иногда возникало между ними из-за мелочей, теперь не хватало. Дом словно стал больше и пустее, хотя вещей в нем не убавилось.
Он сидел у окна и смотрел на березы за стеклом. Весной их ветви казались хрупкими, летом они шумели густо и лениво, осенью чернели на фоне неба. Но тогда дни еще были холодными, светлыми и влажными, и белые стволы стояли как молчаливые свидетели всего, что случилось. Артем наливал чай и забывал о нем. Кружка остывала на подоконнике. Иногда он брал ее в руки уже вечером и удивлялся, что чай давно стал ледяным…
