Стул скользнул по линолеуму: Максим вскочил. От окна до двери было три шага. Он прошёл их, повернул обратно, не находя места.
— Не нужна мне квартира, бабушка. Ты хоть представь, как это со стороны будет выглядеть. Двадцать лет меня за родного не считали. Тут приехал, три недели возле тебя в больнице побыл — и вдруг вся квартира мне. Они ведь именно так расскажут, я знаю. И самое неприятное — им поверят. Люди услышат эту историю и поверят, что я ради квартиры приехал. А я не за этим ехал. Не хочу, чтобы обо мне такое говорили.
Надежда Васильевна дала ему договорить. Ответила спокойно, без нажима:
— А сейчас не о твоём желании речь. Я распоряжаюсь своим. От фабрики эту квартиру получила, сорок лет здесь прожила. Андрея здесь хоронила. Мне и решать, кому оставить, а не соседям и их разговорам. Садись.
Максим сел.
— Их не то сердит, что тебе достанется, — продолжила она. — Сердит, что им не достанется. Ты эти вещи не смешивай.
Вечером он уложил бабушку, устроил под коленом свёрнутую подушку и вернулся на кухню. В шкафу, под клеёнкой, лежали старые школьные тетради для хозяйственных записей. Максим выбрал клетчатую. На первой странице написал: «Что произошло».
Первой датой стал день падения. Дальше Максим записывал по порядку: кто приехал, кого не было, кто какими делами объяснял своё отсутствие. Ольга говорила об отчётном периоде. Павел — о стройке и материалах на два миллиона. Роман с Вадимом провели в палате восемь минут.
Он отдельно отметил, о чём они спрашивали у бабушки. Где лежит документ со сведениями о зарегистрированных жильцах. Выдана ли кому-нибудь доверенность. Затем записал слова Вадима: раз Максим взялся быть самым добрым, пусть и занимается всем сам.
До рассказа о посещениях квартиры дошёл отдельно. Два раза приходили со своими ключами — это он знал от Галины Ивановны, сам при этом не присутствовал. Так и указал в тетради: «Со слов соседки». Рядом оставил пометку, что, если потребуется, рассказ должна будет подтвердить она сама.
Теперь он выложил на стол всё, что за три недели скопилось в карманах и боковом отделении сумки. Чеки из больничной аптеки, отдельный чек за матрас, квитанции за копии, талоны на анализы. Здесь же были квитанции о пошлинах, которые сегодня платила бабушка.
Максим расправлял бумаги ладонью, одну за другой. На некоторых чеках по краям уже выцветали строки. Суммы он переносил в тетрадь столбиком, затем подвёл под ними черту. Бумаги с датами и платежами собирались рядом с записями о том, кто приезжал и что говорил.
С визитки, найденной под горшком, переписал название агентства, фамилию и номер телефона — ничего не пропуская. Распечатку с оценкой квартиры положил в прозрачный файл. Два листа оставил целыми, не стал складывать пополам.
Для всего нашлась старая папка на завязках. Максим собрал в неё записи и документы, а на корешке маркером вывел одно слово: «Бабушка». Потом взял телефон, чтобы сделать копии того, что только что собрал.
Остались фотографии. Он снимал тетрадные развороты, разложенные веером чеки, визитку и оценку. Снял комнату, поперёк стоявший диван, сдвинутый сервант, следы на запылённом полу. Всё отправил в облако. За больничные недели привык: бумага может исчезнуть, копия должна остаться. Дело было не в страхе потерять телефон.
— Максим, что ты там всё шуршишь? — позвала бабушка.
— Разбираюсь с бумагами. Спи, бабуль.
На второй день он сменил замок. На рынке выбрал цилиндровый механизм подороже, с перекодировкой. Полтора часа возился у двери; на газете лежали отвёртки, шурупы и вынутая старая личинка. Бабушка сидела рядом на табурете. Когда новый ключ повернулся с отчётливым щелчком, она сказала:
— Три комплекта. Тебе, мне и Гале. Больше никому не давай. Вообще никому.
Галина Ивановна приняла свой ключ обеими руками и спрятала в халатный карман, словно ей доверили важный документ…
