Никто не заговорил. В тишине слышалась вода за стеной, в трубе. Надежда Васильевна развернула ходунки и медленно ушла на кухню. Села возле окна на привычный стул: под короткую ножку был подложен сложенный картон.
— Галя, иди пока. За всё тебе спасибо. Опомнюсь немножко, сама к тебе зайду.
Когда соседка ушла, Максим сел напротив бабушки. Между ними стояли котлеты в закрытом судке. Ни он, ни она к еде не прикоснулись.
— Мне надо тебе кое-что рассказать. Только дослушай. Я тридцать лет с этим молчала, второй раз начать не сумею.
Надежда Васильевна заговорила о Елене. О том, как её понемногу, исподволь выживали из этого дома. Унижали при остальных, и остальные позволяли.
— Оля при ней Андрею говорила: подумаешь, из общежития, без родни. Паша смеялся, что она в театре никогда не была. А я вот здесь сидела. На том же стуле. Всё слышала и не останавливала их.
— Бабуль, оставь, не надо.
— Надо, Максим.
Она положила ладонь на ладонь.
— Мне казалось: я мать, у меня трое, нельзя с одними ссориться ради других. Надо всех одинаково держать. Только выходило, что держалась я за самых крикливых. А твою мать оставляла одну.
Потом спросила, сколько ему было, когда Андрей разбился.
— Семь.
— Семь лет. На поминках Ольга при всех сказала: теперь эти за деньгами к нам ходить начнут. И я снова промолчала.
Надежда Васильевна смотрела на клеёнку.
— Через месяц Лена с тобой уехала. А я целый год не звонила. Не день, не неделю — год, Максим. Всё помнила, не думай, что забыла о вас. Только стыдно было взять трубку. И чем дольше откладывала, тем труднее становилось. Вроде вчера не позвонила от стыда, а сегодня уже и за это стыдно. Так и молчала.
Максим повернулся к окну. Во дворе безуспешно заводили автомобиль: стартер крутился вхолостую, затихал, снова принимался крутить.
— А ты вырос и сам начал ездить. Никто не звал, не уговаривал. То привезёшь что-нибудь, то починишь, то поменяешь. И ничего тебе за это не нужно. А я всё ждала: вот сейчас попросит. Год ждала, два. Ты так и не попросил.
— Мне и правда ничего не было нужно.
Она подняла на него глаза:
— Потому тебе квартиру и оставляю…
