Жизнь без прикрасОн ушёл, даже не обернувшись. Ира посмотрела на Максима и испугалась: тот застыл, уставившись в землю. Это выражение она знала по детям, которых слишком долго били словами. Они закрывались беззвучно и так плотно, что не оставалось ни щели.
Всю дорогу Максим молчал. Дома отправился прямо в сарай, за эти месяцы ставший его мастерской, и к ужину не пришёл.
В семь утра позвонила Ольга.
— Сначала сядь. Оксана подала заявление: просит признать Максима недееспособным. Она член семьи, обратиться в суд вправе. Приложила справки Савчука за шесть лет, выписки из «Точки опоры», характеристику — там утверждается, что он не понимает значения своих действий. Теперь суд должен назначить судебно-психиатрическую экспертизу. Если заключение окажется против нас, она попытается оспорить всё: отмену доверенности, письмо Лисовскому, свидетельские показания. Будет ссылаться на недееспособность.
Ира слушала молча. За окном стоял сарай; с рассвета оттуда ни разу не донеслось звука рубанка.
— И приготовься к звонкам, — продолжала Ольга. — Кто-то из семьи Бондарь написал родителям твоих учеников. Будто ты ради доли в фирме вышла за слабоумного, теперь удерживаешь его дома и обираешь.
Она ещё говорила, когда телефон известил о сообщении. Вслед за первым пришли ещё два. Три разные мамы написали почти одно и то же: «Ирина Алексеевна, пока приостановим занятия».
Ира положила телефон. Снова посмотрела на тихую мастерскую. Впервые за всё время ей нечего было предпринять — она не знала, за что взяться.
Остывший чай оставался перед ней пятнадцать минут. Столько же позволила себе бабушка в день смерти Ириной матери. Потом Ира поднялась, умыла лицо холодной водой и села писать родителям.
«Брак, в который меня вовлекли обманом, суд признал недействительным. Человек, о котором вам написали как о слабоумном, выступил свидетелем; его показания легли в основу решения. Готова показать копию каждому. Ваши дети занимаются у меня не первый год, моя работа вам известна. Решение за вами».
Ни оправданий, ни жалоб в письме не было. В тот же день Ольга направила Оксане Петровне претензию о распространении недостоверных порочащих сведений. Продолжится рассылка — последует иск.
К третьему дню Максим всё ещё не выходил из мастерской. Оставленную на верстаке еду съедал, а вместо разговора с Ирой кивал и поворачивался к работе. Она не стучала, не пыталась уговорить его, не стояла рядом в ожидании ответа. Слишком хорошо знала, чем кончаются попытки силой выковырять человека из такого затвора.
По утрам возле тарелки появлялись короткие записки: «Морозно сегодня. Надень шарф». Или: «Раиса Григорьевна прислала тебе ватрушки». Или совсем простое: «Я дома. Захочешь поговорить — приходи».
На четвёртый вечер Ира сама вошла в мастерскую. Села у двери на чурбак. Максим стоял к ней спиной, над длинной доской на верстаке. Из-под его рук выходили солнечные лучи, завитки и деревянный петушок — резьба нового наличника для бабушкиного окна.
— Макс, я останусь, пока ты не расскажешь, что с тобой. Хочешь — напиши. Хочешь — молчи. Я здесь посижу.
Он долго продолжал стоять спиной. Наконец положил стамеску, дотронулся до запястья. Слова давались с таким трудом, с такими запинками, каких Ира не слышала от него уже месяц.
— Денис прав. Ты первая отнеслась ко мне по-человечески. А из-за меня ты лишилась учеников. Суды эти, клиники, вся грязь… Не хочу, чтобы я тоже тебя использовал. Как они. Как он. — Ира не перебивала. — Если ты только жалеешь, спасаешь меня, как тех детей в интернате… — Максим повернулся; глаза у него покраснели. — Не надо тогда. Я сам справлюсь. Правда.
Ира встала с чурбака и подошла к нему вплотную.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.