Утром Роман поднялся раньше меня. Когда я вышла на кухню, он стоял у плиты: жарил яичницу, грел молоко, суетился слишком старательно. На столе уже лежали хлеб, сыр, нарезанные яблоки.
— Я всю ночь думал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я был неправ. Не имел права говорить так. Прости. Я тебе верю.
— На чём держится твоя вера? — спросила я тихо.
Он выключил плиту, подошёл ближе.
— На том, что дети в твоём животе — твои.
— И твои тоже, — поправила я.
Он кивнул, обнял меня, и я вдруг заплакала. Не потому, что простила. Просто поняла, насколько хрупким бывает доверие. Одно неверное слово — и оно трескается. Потом можно склеивать, можно гладить руками место разлома, можно делать вид, что ничего не видно, но трещина остаётся. Я решила тогда не смотреть на неё слишком пристально. Села за стол и съела подгоревшую яичницу до последней крошки.
К тому разговору мы больше не возвращались. Но я не забыла ни сообщение, ни женский аватар, ни его лицо, когда он прочитал чужие слова. Та женщина не могла написать такое случайно. Она либо была с ним близка, либо знала обо мне слишком многое. О том, что я разведена и считалась бесплодной, знали единицы: родители, тётя Галина, невестка. Значит, Роман сам рассказал ей. И если рассказал, то кем она была для него?
Я запретила себе думать об этом. Повторяла: сначала роди. Роди здоровых детей. Всё остальное подождёт. Я заставляла себя есть, даже когда выворачивало. Роман всё же нанял помощницу по хозяйству — тётю Нину, женщину лет пятидесяти с мягкими руками и удивительным умением готовить простые блюда так, что от них становилось тепло. С её приходом я начала понемногу есть лучше.
— С двойней часто так, — говорила тётя Нина, накладывая мне маленькую порцию. — Желудку места мало. Не надо через силу много. Часто и понемножку.
На седьмом месяце я едва ходила. Живот был огромным, ноги отекали, ночью я не могла перевернуться без помощи. Роман, надо отдать ему должное, заботился. Стоило мне пошевелиться — он просыпался, подавал тапочки, поддерживал под локоть, будто я была стеклянной. Иногда я смотрела на его сонное лицо, на то, как он без раздражения встаёт третий раз за ночь, и сердце смягчалось. Он правда хотел быть отцом. И со мной, несмотря на всё, был бережен.
Но заноза не исчезала. Однажды я не выдержала. Сидела на диване, расплакалась из-за какой-то мелочи в передаче, а он подошёл, выключил звук и спросил:
— Оксана, что с тобой на самом деле?
— Ничего. У беременных настроение скачет.
— Не ври. Ты всё ещё думаешь о нашем разговоре?
— Нет.
— Думаешь.
Я вытерла лицо ладонью.
— Тогда скажи мне, кто та женщина.
Он опустился рядом, долго молчал, сцепив руки.
— Бывшая партнёрша по бизнесу, — наконец сказал он. — Разведённая. Когда-то у нас был короткий роман. Потом она уехала в другой город, связь почти сошла на нет. Иногда созванивались по делам. Я случайно сказал ей, что ты беременна, а она написала эту гадость. Я ей не ответил.
— Вы сейчас общаетесь?
— Нет.
— Поклянись.
Он поднял руку, слишком быстро, будто ждал этого.
— Клянусь, Оксана, больше не общаюсь. Если вру, пусть со мной случится беда, едва выйду за порог.
Клятва прозвучала тяжело и страшно. Я долго смотрела на него. Он взгляда не отвёл.
— Хорошо, — сказала я. — В этот раз я тебе поверю.
«В этот раз» повисло между нами как последняя доска над пропастью. Мы оба поняли: ещё один обман — и удержаться будет невозможно…
