С того дня я начала таять. Живот рос, а я сама худела, будто беременность забирала не только силы, но и способность жить спокойно. Еда стала безвкусной, сон — коротким и тревожным. Мама, приехавшая ко мне, сразу заметила:
— Что с тобой? Ты сама на себя не похожа.
— Беременность, — ответила я.
— Двойня — это не шутка. Береги себя. Раньше срока родить — большой риск.
Я кивнула. Когда мама уходила, она задержала мою руку в своей.
— Доченька, я верю: всё, что ты раньше выстрадала, не прошло зря. Эти дети — твоя награда. Не гони от себя радость.
— Хорошо, мам.
Но радость не слушалась. Она приходила на минуту, когда я видела на экране два сердцебиения, и тут же отступала перед страхом. Я всё чаще думала о Назаре. А была ли проблема только во мне? Его кто-нибудь обследовал? Нет. Тогда он сказал, что не видит смысла, ведь врачи уже нашли причину во мне. Его мать повторяла то же самое. А я поверила. Удобнее всего было обвинить женщину, и меня обвинили.
Если теперь я беременна, значит, возможно, девять лет меня ломали за чужую или общую беду. Эта мысль разрезала сердце, как тонкое стекло. Я ненавидела себя за доверчивость, за покорность, за то, что позволила им убедить меня в собственной неполноценности. Но вернуть те годы было нельзя.
Потом пришёл другой страх: а что, если Роман тоже думает, что я всегда могла родить? Что, если он решит, будто я скрывала что-то, играла, обманывала? Чем больше я пыталась разобраться, тем глубже проваливалась. Однажды мне приснилось, что он бросает мне на стол заявление о разводе и говорит, что не станет растить чужих детей. Я проснулась с мокрой подушкой. Роман спал рядом, лицо его в лунном свете казалось старше и жёстче. Я хотела коснуться его плеча, но не смогла.
Я решила выяснить, кто эта женщина. Не у Романа — он всё равно мог соврать. У неё. Но я не знала ни имени, ни номера, не успела разглядеть аватар. Оставалось ждать следующего сообщения или звонка. И странно: следующие недели прошли спокойно. Телефон почти не звонил, на балкон он больше не выходил, домой возвращался раньше. Иногда приносил фрукты или что-то сладкое.
— Не покупай, у меня всё равно нет аппетита.
— Ты можешь не хотеть, — отвечал он, раскладывая покупки. — Но детям нужно питание.
Снаружи жизнь снова становилась похожей на нормальную. Внутри я всё равно ждала удара. Пыталась убеждать себя, что гормоны делают меня подозрительной, что сообщение могло быть злой шуткой, что прошлый брак оставил во мне слишком много страха. Но успокоиться не получалось.
На праздники приехала моя двоюродная сестра Леся, которая работала в большом городе. Мы встретились в кафе, и я, не называя имён и подробностей, рассказала ей о своих сомнениях.
— Оксан, ты просто с ума сходишь от свободного времени, — сказала она резко, но без злобы. — Я работаю до ночи, мне бы поспать, а ты сидишь и разбираешь мужские тайны.
— Роман хороший, — возразила я.
— Хороший — это когда рядом с ним спокойно. Если ты всё время проверяешь, ждёшь подвоха, значит, он не даёт тебе главного.
Эта фраза застряла во мне. Дело было не только во мне и не только в прошлом. Роман действительно оставлял закрытые двери: телефон, разговоры, недосказанность. А за закрытой дверью воображение всегда рисует худшее…
