— Я пока не утверждаю, что произошло именно это, — ответил врач. — Нужно исключить другие объяснения. Например, ошибку при приёме лекарства, самолечение, препарат с неизвестным вам составом. Но если всё-таки кто-то действовал намеренно, предупреждать его нельзя. Узнав о наших подозрениях, человек может избавиться от того, что поможет установить правду.
Надежда Андреевна кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось. Получалось, теперь даже поговорить с самыми близкими нужно с оглядкой. Роман Петрович не торопил её. Дал несколько мгновений прийти в себя, затем в кабинет вернулся старший из полицейских.
— Капитан Кравченко, — представился он. — Сегодня я выезжал по сообщению больницы. Постараемся во всём разобраться. Сначала уточню несколько вещей: с кем вы живёте?
— С мужем. Павлом Григорьевичем. У дочери своя семья, они отдельно. Но мы часто видимся.
Капитан открыл блокнот.
— Продукты кто покупает? Еду обычно кто готовит?
— Я в основном. Муж иногда себе разогревает, а так всё сама.
— На кухне кто-нибудь ещё бывает? Помощница по хозяйству, знакомые, родственники?
Надежда Андреевна задумалась. Вспомнила Оксану у плиты в воскресенье: дочь иногда приходила и готовила на всех. Вспомнила Богдана, бывавшего в гостях, хотя на кухне он задерживался редко. Но одно дело перебирать привычные картины в памяти, другое — назвать родных полицейскому. Казалось, стоит произнести имя, и она уже обвинит человека в страшном поступке.
— Дочь иногда помогает готовить, — сказала она после паузы. — Когда приходит к нам. Посторонних нет.
Кравченко сделал пометку без всякого выражения на лице. Ни удивления, ни обвинения. От этого говорить стало чуть легче, хотя хотелось забрать ответ обратно и вернуться к разговору о больной пояснице, с которого всё началось.
Роман Петрович снова вступил в беседу: «Мы оставим вас в отделении. Хотя бы несколько дней нужно наблюдение, дополнительные анализы, оценка изменений. Одновременно будет идти проверка. Пожалуйста, пока сами близким не звоните. Если станут искать, объясните, что стало плохо и врачи решили обследовать подробнее. Про полицию и найденное вещество не рассказывайте».
— Хорошо, — с трудом ответила Надежда Андреевна.
Она согласилась, но не представляла, как будет слышать голос Павла и не спросит прямо. Или разговаривать с Оксаной, зная, какие вопросы записал о ней капитан. От необходимости молчать делалось почти физически тяжело.
Раньше при тревожной новости она прежде всего вспомнила бы о семье: кому сообщить, с кем посоветоваться, как объяснить. Теперь этот привычный путь оказался закрыт. Даже если подозрения не подтвердятся, уже сказанное врачом невозможно будет просто вычеркнуть из памяти. Надежда Андреевна понимала доводы о проверке и всё же болезненно ощущала, что лишилась привычной опоры ещё до того, как была установлена чья-либо вина.
В двухместной палате соседка, пожилая женщина с переломом шейки бедра, большей частью спала после обезболивающих. Поговорить было не с кем. Надежда Андреевна лежала и снова прокручивала сказанное врачом. Несколько месяцев. Еда или напитки. Человек, которому нельзя позволить узнать раньше времени. Каждая фраза звучала чужой, но относилась к ней самой.
Около семи утра позвонил Павел.
— Ты в какой больнице? Проснулся, смотрю — записка на столе, тебя нет. Звонил, не отвечаешь.
В голосе было больше недовольства, чем испуга.
— Ночью совсем плохо стало. Приехала, решили оставить. Телефон без звука лежал, я спала.
Последнее было неправдой. Надежда Андреевна почти не сомкнула глаз, но объяснять это сейчас не могла.
— И что говорят?
— Ещё проверяют. Пока точно не знаю.
Павел помолчал.
— Ладно. Мне на работу собираться. Вечером загляну, посмотрю, что у тебя там.
К вечеру она невольно стала прислушиваться к шагам в коридоре. Не знала, хочет ли увидеть мужа или боится его прихода. Но он так и не появился. Около девяти позвонил из гаража, сказал, что задержался с делами, и перенёс визит на завтра.
Надежда Андреевна слушала знакомые интонации. Этот голос сопровождал её больше тридцати лет: за завтраком, в поездках, при обычных домашних ссорах. Мог ли человек с таким привычным голосом делать то, о чём предупреждал врач? Мысль казалась чудовищной, и всё же прогнать её окончательно уже не удавалось.
Дочь объявилась лишь на второй день. Не дозвонилась домой, узнала у отца, где мать, и набрала её номер.
— Мам, ты почему в больнице? Что случилось-то?
— Спина сильно разболелась. Обследуют меня.
— Ну наконец-то сходила. Я сколько раз говорила, что к врачу надо! Надолго положили?
— Пока не сказали.
— Ты хоть предупреди потом. У меня с Максимом некому оставаться, если что.
Надежда Андреевна замолчала. Дочь не спросила, стало ли легче и не нужно ли что-нибудь привезти. Неизвестный диагноз, больничная палата — всё это сразу превратилось в затруднение с присмотром за ребёнком.
— Узнаю, тогда сообщу, — ответила она, стараясь удержать голос ровным.
После звонка долго смотрела в окно. Сама по себе реакция Оксаны не удивила: многое уже бывало. Но теперь она лежала здесь, пока полиция проверяла её семью, и прежнее равнодушие ранило совсем иначе. Приходилось не только переносить обиду, но и гадать, нет ли за ней чего-то большего. От этого даже обычный короткий разговор отнимал силы.
На третий день Кравченко пришёл с другим сотрудником. Тот представился следователем Мельником. На вид лет тридцать пять, спокойная речь, никаких резких движений. Он не пытался подгонять ответы, и Надежда Андреевна постепенно перестала торопиться, рассказывая ему о себе.
— Мы уточнили сведения о веществе, выявленном при обследовании, — сказал Мельник, открывая папку. — Оно связано с рецептурными препаратами, в том числе сильнодействующими обезболивающими и успокаивающими средствами. Просто купить подобное обычно не получится. Поэтому важно понять, откуда оно могло взяться у вас дома.
Он перечислил возможные объяснения: назначенное кому-нибудь лечение, оставшиеся лекарства, знакомые, работающие в медицинской или фармацевтической сфере.
— У нас никого таким не лечили, — ответила Надежда Андреевна. — Паша на здоровье не жалуется. Дочь тоже. Максиму тем более ничего такого не назначали.
— А среди знакомых семьи? Кто-нибудь работает с лекарствами?
Она перебирала в памяти лица и вдруг вспомнила приятеля Богдана.
— Есть один человек. Сергей. Кажется, торговый представитель какой-то фармацевтической компании. Они с зятем что-то вместе делали.
На семейных праздниках она видела его раза два. Общительный, вполне приятный мужчина; о работе подробно не рассказывал, а Надежда Андреевна и не спрашивала. Теперь она жалела, что не может вспомнить больше.
— Насколько они близки, не скажу. Я в их дела не вникала.
Мельник записал имя и попросил сообщить фамилию, если вспомнится. Затем спросил, не происходило ли в семье за последние месяцы чего-то необычного: денежных затруднений, конфликтов, перемен в поведении.
Впервые Надежда Андреевна решилась рассказать постороннему обо всём, чему сама находила оправдания. О переоформленной даче, о разговоре в гараже, где Павел просил дать ещё месяц. О словах Оксаны насчёт врача и документов, которые следует готовить, ничего не говоря матери. О доверенности, поспешно убранной в ящик.
Следователь не перебивал. Иногда возвращался к отдельной подробности, уточнял, делал запись. Надежда Андреевна боялась, что выглядит подозрительной и мелочной, но Мельник отнёсся к её воспоминаниям серьёзно.
— Вы многое заметили. Для проверки это полезно. Сейчас только прошу не расспрашивать родных напрямую. Сохраняйте привычное общение, не показывайте, что знаете о наших подозрениях. Нужно время, чтобы проверить каждую версию.
— А если Паша?… — вопрос вырвался прежде, чем она успела остановить себя. — Тридцать четыре года вместе. Для чего ему такое?
Мельник не стал ни подтверждать, ни успокаивать пустыми заверениями.
— Причины могут быть разными. Денежные обязательства, желание от чего-то избавиться, обстоятельства, которых мы пока не знаем. Но предположения не заменяют доказательств. Проверим долги, сделки, страховки, финансовое положение всех, кого это касается.
При слове «страховки» Надежда Андреевна невольно выпрямилась. В памяти снова прозвучал телефонный разговор дочери: врач, заранее приготовленные документы, мать, которую пока не следует ставить в известность. Раньше это казалось обычной частью Оксаниной работы. Теперь смысл мог оказаться совсем другим…
