На следующий день Мельник приехал к дому. Припарковался немного в стороне, и они поговорили без внимания соседей. Следователь передал ей заключение эксперта.
— Подпись выполнена другим человеком. Обнаружены признаки старательного подражания. Вероятно, использовали образцы, по которым можно было подражать вашей подписи.
Надежда Андреевна вспомнила старые документы у Оксаны.
— У дочери есть бумаги, где я расписывалась. Когда болела пару лет назад, через неё оформляла доверенность для получения выплат. Сама не могла ходить по учреждениям. Могли те документы использовать?
— Это проверим. Образцы вполне могли сохраниться. Есть и дополнительные сведения по Ковалю: несколько лет назад он уже проходил по делу о незаконном обороте рецептурных препаратов. Тогда получил условный срок. Теперь выясняем его расчёты с Богданом и возможное давление.
— Он угрожал им?
— Есть сведения от знакомых вашего зятя, что примерно полгода назад поступали звонки с требованием срочно вернуть долг. Говорили о неприятностях для семьи. Пока устанавливаем точные обстоятельства. Возможно, страх этих угроз сыграл роль в действиях Оксаны.
Надежда Андреевна попробовала представить дочь напуганной, не знающей, как выбраться из долгов. Материнская жалость отозвалась прежде, чем она успела её остановить. Но следом в памяти снова возник графин. Даже настоящий страх не мог сделать понятным выбор, при котором спасение собственной семьи ищут ценой жизни матери.
В ней одновременно поднимались ужас и горечь. Она не хотела ни оправдывать Оксану заранее, ни отказываться слышать то, что ещё предстояло узнать. Слишком многое пока оставалось предположением.
— Дальше что? — спросила она устало.
— Нужно установить, откуда именно поступал препарат, и проверить прямую связь дочери с Ковалём. Сейчас мы видим прежде всего связь через Богдана. Продолжайте общаться привычно. Если будут звонить или приезжать, постарайтесь не показывать осведомлённость.
Самое трудное Мельник произнёс почти буднично. Надежда Андреевна понимала, зачем это нужно, но от понимания не становилось легче. Разговоры с полицией требовали сил; предстоящее обычное общение с дочерью требовало несравнимо больше.
Через два дня после тяжёлого разговора с Павлом позвонила Оксана. Голос был совершенно обычным, и от этого Надежда Андреевна особенно остро почувствовала, как много теперь приходится скрывать.
— Мам, полегче тебе? Мы в воскресенье хотели приехать. Максим уже всё про бабушку спрашивает.
Она крепче сжала телефон. Нужно ответить сразу, не дать паузе стать заметной.
— Конечно, приезжайте. Я тоже соскучилась.
Закончив разговор, несколько минут сидела без движения. Скоро дочь войдёт в знакомую дверь, обнимет её или поцелует, начнёт рассказывать о делах. Надежде Андреевне придётся слушать, накрывать на стол, разговаривать с внуком, будто она не видела Оксану возле графина. Ни одной привычной домашней обязанности раньше не сопутствовало такое усилие.
В воскресенье молодые приехали втроём. Оксана привезла магазинную выпечку, говорила о занятиях Максима, показывала фотографии с недавнего дня рождения коллеги. Надежда Андреевна смотрела на дочь и пыталась заметить хотя бы что-то: волнение, сожаление, испуг от встречи. Внешне та была прежней — говорливой, занятой собой, временами ласковой. Ничего, что помогло бы понять увиденное на записи.
Богдан, наоборот, заметно нервничал. Слишком часто проверял телефон, дважды выходил поговорить, ссылаясь на рабочие вопросы. Воскресный день его, похоже, не освобождал от срочных дел. Надежда Андреевна прежде не обратила бы на это внимания: у зятя всегда что-нибудь происходило. Теперь каждое движение заставляло настораживаться.
Заваривая чай, она невольно посмотрела на холодильник. На обычном месте стоял графин с компотом. Тянуться к нему не стала, налила себе чай. Оксана сама достала напиток и спросила:
— Мам, тебе налить? Ты обычно его пьёшь.
— Сегодня не хочется.
Дочь налила себе компот и спокойно отпила. Надежда Андреевна следила за каждым её движением. Привычная непринуждённость Оксаны теперь казалась особенно мучительной. Та разговаривала с матерью как всегда, а мать видела перед собой ещё и её руки на записи. Надежда Андреевна старалась сохранить спокойное выражение лица, не выдать, насколько иначе теперь воспринимает этот воскресный обед.
После обеда Павел ушёл с Максимом во двор поиграть в мяч. Богдан снова вышел звонить. Женщины остались вдвоём и стали убирать со стола. Оксана вытирала тарелку, глядя на полотенце.
— Ты всё-таки как себя чувствуешь? Врачи что-нибудь определённое сказали?
Надежда Андреевна прислушалась к её интонации. Раньше обрадовалась бы такому вопросу. Теперь не понимала, слышит заботу или осторожную проверку.
— Наблюдаться велели. До конца причину пока не выяснили.
— А с анализами всё нормально? Ничего необычного там не оказалось?
В последней фразе появилась едва заметная напряжённость. Надежда Андреевна почувствовала, как участилось сердцебиение, и заставила себя отвечать без спешки.
— Много чего проверяли. Объясняют не очень понятно. Говорят, в мои годы организм по-разному может себя вести.
Оксана кивнула, плечи немного расслабились. Тут же начала рассказывать о новой воспитательнице в группе Максима. Тема сменилась легко, будто вопрос о результатах был случайным, но Надежда Андреевна уже успела заметить разницу. Дочь гораздо больше интересовало, что нашли врачи, чем то, больно ли матери сейчас.
Когда гости уехали, Павел подошёл к жене, домывавшей посуду.
— Как ты весь день выдержала? Я чуть не спросил её в лицо.
— Еле держалась, — сказала Надежда Андреевна. — Ты Богдана видел? Он всё время с телефоном.
— Видел. И кое-что услышал. За мячом ходил, он во дворе разговаривал. Просил ещё неделю дать. Сказал, что они почти всё решили.
Она перестала мыть тарелку.
— Неделю… Значит, продолжают ждать. Думают, тревога из-за моей госпитализации уляжется и можно будет вернуться к прежнему плану…
