У неё никогда не было знакомых, способных устроить куда-то, договориться, оказать реальную поддержку. Сочувствие — да. Но именно в нём она нуждалась меньше всего.
Впрочем, поговорить о беде Нине было с кем — с сыном. С её единственным любимым собеседником и советчиком последних лет. Он ничего не скажет, зато она сможет выговориться. Возможно, произнеся всё вслух, поймёт, что делать дальше.
Вечером она вошла в комнату сына, села на привычное место — стул возле его кровати, вздохнула и начала:
— Ну вот, Мишенька, теперь моя жизнь окончательно потеряла смысл. Я ушла с работы. Точнее, меня уволили. Сокращение. Ненужной штатной единицей я оказалась и там, и вообще в этом мире. Сегодня выдали трудовую, расчёт. Завтра утром мне уже никуда не надо. Это страшно, сынок. На работе я вроде была не особенно нужна, а без неё куда? Чем платить за квартиру? На что жить? И надо ли мне вообще жить? Хоть бы ты меня к себе забрал, Миша. Там, наверное, найдётся для меня хоть какое-то местечко.
После этого она и решила прибраться в комнате сына, разобрать его вещи. Впервые. И, возможно, в последний раз. Тогда и нашла открытку: «Мамочка, я тебя люблю».
Нина снова опустилась на стул, прижала открытку к груди. И впервые за долгое время из её глаз потекли слёзы.
— Я тоже тебя люблю, сынок. Ты единственный человек, который любил меня. Единственный, кто не оставит даже теперь. Что же ты молчишь, мой хороший? Дай мне хоть какой-нибудь знак.
Она посмотрела в окно, словно ожидая, что снова появится птичка. Но никакого знака не было. Видимо, чтобы поговорить с сыном по-настоящему, придётся отправиться туда, где он теперь. Хотя кто знает, где это? Возможна ли там встреча? Есть ли там вообще что-нибудь?
«Здесь точно ничего нет, кроме горя, тоски и нужды. Теперь я это знаю», — подумала Нина и вышла из комнаты, всё так же прижимая открытку к груди.
На кухне она включила чайник, поставила разогреваться еду, машинально поела, вымыла посуду. То, что она почти не понимала, что делает, только укрепляло ощущение бессмысленности существования. Нельзя сказать, что она уже приняла страшное решение. Нина вообще была не в состоянии принимать решения. Она просто почувствовала страшную усталость. Легла в кровать и мгновенно уснула.
И во сне состоялся разговор с сыном. Впервые такой ясный, наполненный смыслом. Самого Мишу она почти не видела — образ был размытым. Но голос узнала сразу. Он говорил с матерью как взрослый, мудрый человек. Может, так оно и было?
— Ты не одна, мама. Разве ты не чувствуешь, что я всегда рядом? Конечно, чувствуешь. Я вижу это. Жаль только, что ты не чувствуешь, как тяжело мне из-за того, что ты не отпускаешь меня. Отпустить — не значит забыть. Не значит расстаться навсегда. Это значит не пускать к себе страшные мысли. Это значит жить дальше. Моя жизнь закончилась, но твоя продолжается. Должна была продолжаться, если бы ты позволила. А ты всё ещё живёшь тем днём, который давно ушёл.
— Но я не могу иначе, Миша. Для меня всё закончилось тогда. А сегодня закончилось окончательно. Я же говорю, мне незачем жить.
— Если ты уйдёшь сейчас, ни ты, ни я никогда не найдём покоя. И мы не увидимся. Ты не представляешь, как навредишь моей душе, если сделаешь то, о чём думаешь. А если начнёшь жить и станешь счастливой, я тоже буду счастлив. Я не могу объяснить тебе, как это устроено, но поверь: я теперь многое знаю. Тебе нужно только молиться за меня и позволить себе счастье.
— Но как я буду счастлива без тебя?
— Я же всегда с тобой. Ты знаешь это. Живи ради меня, будь счастлива ради меня, а я помогу. Я вижу, что у тебя не получается. Я помогу найти того, кому нужна твоя любовь. Та любовь, которую ты хотела отдать мне, а потом, может быть, моим детям, сейчас лежит мёртвым грузом. Она никому не служит. Ты хочешь похоронить её вместе со мной и с собой. Но так ты уничтожишь её. Лучше отдай её тому, кто действительно нуждается в тебе. Я помогу найти этого человека.
— Какого человека? Мне никто не нужен, кроме тебя! — вскрикнула Нина и проснулась.
Её лицо было мокрым от слёз. Сон казался таким настоящим, что Нина не сомневалась: она говорила с сыном. Она помнила каждое слово. Но не понимала, как Миша теперь поможет ей. И какого человека она может полюбить — пусть не так, как сына, но просто полюбить. Она не могла даже представить этого.
Нина снова ходила по квартире, ища следы его присутствия. Если они действительно разговаривали, значит, он был здесь? А может, она всё-таки сходит с ума? После пяти лет такой жизни это не было бы удивительно.
Начиналось утро — серое, мокрое, холодное утро поздней осени. Из окна Нина видела людей, спешащих на работу. Ей самой никуда идти не нужно было. Эти спешащие, наверное, могли бы позавидовать человеку, остающемуся в тёплой квартире. А она завидовала им. У них была дорога, цель, день.
Она решила не сидеть дома. Поедет на кладбище. Там поговорит с сыном ещё раз.
Когда вышла, заметила мелкий холодный дождь. Зонт, как обычно, остался дома. Возвращаться не хотелось. Нина натянула на голову шарф и пошла дальше.
У могилы она вздохнула и положила руку на холодную мокрую ограду. Скажет ли ей Миша что-нибудь сегодня? Нина ничего не услышала. Но вдруг ей показалось, что поверх её руки легла другая — рука сына. Это не испугало. Наоборот, она впервые за долгое время чуть улыбнулась.
— Я отпускаю тебя, Миша. Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо там, где ты сейчас. Ради тебя я готова на всё.
Дождь усиливался. Небо темнело так, будто наступала ночь, хотя ещё не было и полудня. А у Нины на душе неожиданно стало светлее. Она выполнила просьбу сына. Больше не будет цепляться за него. Будет жить своей жизнью. По крайней мере, учиться жить. Ведь она слишком давно не жила в настоящем.
Она посмотрела на фотографию сына на памятнике и ответила улыбкой на его улыбку.
— Ты ведь всё равно всегда будешь со мной. Ты обещал, — тихо сказала она. — И поможешь мне, правда, Миша?
