Что будет «потом», никто не знал. Люди решили не докучать ей сочувствием, уговорами и разговорами. А некоторые, сами того не признавая, боялись её горя. Ведь у многих подруг тоже были дети примерно такого возраста, со своими увлечениями, иногда опасными. Им было страшно заходить в этот невидимый круг беды, которым была окружена Нина.
Она осталась одна. И почти не огорчалась. Одной было спокойнее.
Через некоторое время после похорон Нина вышла на работу. Постаралась хотя бы внешне привести себя в порядок. Но стала другой. Настолько другой, что её перестали узнавать люди, знавшие её годами. Изменилась не только внешность — изменился характер. Обязанности она выполняла исправно, ошибок не допускала. В этом всё было по-прежнему. Но во всём остальном…
Нина понимала, что коллегам тяжело смотреть на неё. Тяжело быть рядом. Ведь они продолжали жить. У них были свои дела, радости, разговоры. Коллектив был в основном женский, а женщины на работе, как ни крути, говорили о доме, детях, мужьях, иногда шутили, смеялись. Но рядом с Ниной всё это казалось невозможным.
Коллегам было неловко вести себя как раньше при человеке, который потерял, казалось, всё. Ей уже никогда не придётся говорить ни о ребёнке, ни о муже. И уж тем более смеяться. Она не улыбалась с того дня, как не стало сына.
Нина сама понимала, как осложняет жизнь людям, которые когда-то были ей приятны. Но изменить себя не могла. Её горе осталось с ней навсегда, и она тоже, казалось, останется такой навсегда. Но портить другим настроение, менять атмосферу на работе к худшему она не хотела. Поэтому пошла к начальнику и попросила перевести её в диспетчерскую.
— Зачем вам это? — спросил начальник, пряча глаза. — Вы прекрасно справляетесь. Да и зарплата там намного меньше.
— Мне хватит, — ответила Нина, ставшая очень немногословной. — Вы же понимаете. И мне тяжело, и всем тяжело, когда я рядом.
— Может, не стоит? Говорят, горе легче переносить среди людей, — попытался возразить он.
Но он всё понимал. Поэтому без лишних разговоров подписал заявление.
С тех пор Нина сидела одна в маленькой комнате: отвечала на звонки, выдавала ключи, принимала документы. Работать там было тяжелее, но мысль вернуться в коллектив даже не возникала.
Она брала с собой книгу и читала. Художественную литературу? Нет. Там всё равно встречались любовь, счастье, материнство. Это было невыносимо. Нина начала читать исторические книги. Далёкое прошлое странным образом утешало. До неё, до Миши, до их беды тоже жили люди. Они страдали, теряли, умирали, а мир продолжал идти дальше. Только у неё самой никакого «дальше» не было. Она сидела в тесной комнатушке, похожей на гроб, куда сама заточила себя заживо.
Раньше в диспетчерской работала пожилая женщина — весёлая, разговорчивая. Возле неё постоянно кто-то задерживался поболтать. Теперь любой, столкнувшись с потухшим взглядом Нины, торопился уйти.
После работы она возвращалась домой — в пустую, мёртвую квартиру, которая тоже постепенно превращалась в склеп. И однажды вдруг поняла, что там есть место, где ещё сохранилась жизнь. Комната Миши. В ней словно остался дух молодого хозяина, ушедшего навсегда.
Здесь всё было так, как он оставил: книги, конспекты, карандаши, диски, какие-то вещи, назначение которых мать уже не знала или забыла. Нина старалась ни к чему не прикасаться, чтобы не спугнуть его присутствие. Раз в неделю осторожно вытирала пыль, пылесосила ковёр — и только.
Вечерами она часами сидела в этой комнате и разговаривала с сыном, будто он жив. И как было ей не радоваться своему одиночеству? Узнай кто об этом, решили бы, что она сошла с ума. Заставили бы лечиться. А хуже того — могли бы решить, что пора разобрать комнату Миши. От одной мысли об этом становилось страшно.
Нет. Здесь всё останется как есть. И сын останется здесь. Она не сошла с ума. Просто он единственный, с кем она может разговаривать. Да, он не отвечает. Но Нина была уверена: он слышит её. Он где-то рядом.
Даже на кладбище, куда она ездила почти каждую неделю, она не чувствовала такой близости. Там он был мёртвым. А дома, в своей комнате, оставался живым.
Наверное, именно это помогало ей выживать, приходить в себя и не одичать окончательно от горя. Вечерами, отсидев день в диспетчерской, она спешила домой, чтобы поговорить с сыном, рассказать ему о прошедшем дне, пожаловаться, спросить совета. Ответа она не слышала. Голосов не было, призраков она не видела. Но ей становилось легче хотя бы от такого способа оставаться в мире. Других способов, казалось, уже не осталось.
Прошёл год, потом второй. Многие начали забывать, какое несчастье случилось с Ниной. Их жизни шли дальше. А те, кто не знал её раньше, вовсе не понимали, почему женщина в диспетчерской всегда такая мрачная и нелюдимая.
— Как увижу её, сразу настроение портится, — капризно сказала одна молодая сотрудница. — Неужели хотя бы на работе нельзя сделать лицо попроще?
— Вроде не такая уж старая, — ответила подруга. — Но говорят, у неё кто-то умер.
— У всех кто-нибудь умирает. Я сама сколько родственников похоронила. И бабушка любимая умерла, и дядя, папин брат, прошлым летом. Ну и что? Поплакала и живу дальше. Никому настроение не порчу своей кислой миной.
Нина услышала этот разговор. Возможно, он и был сказан так, чтобы она услышала. Она тяжело вздохнула. Горе по-прежнему не отпускало. Если иногда на минуту удавалось забыть о сыне, возвращение мысли о нём било ещё больнее. Она сама была бы рада отвлечься, забыться, стать другой.
Однажды утром, собираясь на работу, она решительно отложила чёрную блузку. После смерти сына Нина всегда носила чёрное. Теперь достала из шкафа старую вещь — не яркую, не цветную, но и не траурную. Надела. Оказалось, одежда тоже может влиять и на настроение, и на выражение лица. Но имеет ли она право снять траур? Не предаст ли этим память сына? Не покажет ли людям, что готова жить?
