Жизнь без прикрасШаги.
Серкан шёл за забытым на подоконнике телефоном. Секунды три — вот всё, чем я располагал. Половинки таблеток я смахнул в ладонь, баночку сунул на полку и скрылся в кладовке среди рисовых мешков и банок с оливками. Дверь прикрыл не до конца: осталась щель шириной в ладонь.
Забрав телефон, Серкан задержался у полки. Я понял, что сделал: повернул этикетку наружу. Он же неизменно ставил баночку надписью к стене. Серкан открыл крышку, высыпал капсулы себе на ладонь, покатал пальцем. В темноте я перестал дышать. Стоило ему раскрыть хотя бы одну…
Зазвонил телефон. Серкан вздрогнул, ссыпал всё обратно и бросил баночку на полку.
— Да, мама. Иду. Всё сделал.
Он ушёл. Ещё двадцать минут я не выходил из кладовки. Бывший военный врач, главврач, шестьдесят четыре года — прятался между мешками с рисом, как мальчишка, укравший варенье.
Оставшиеся капсулы я доделал, а баночку вернул на место уже этикеткой к стене. Эту работу потом повторял каждую ночь до самого конца.
В среду за завтраком Айше решила меня проэкзаменовать. Видимо, паромная история ей всё-таки не понравилась. Разливая чай, она смотрела на меня и говорила сыну по-турецки:
— Хасан сказал, наш гость вчера сам добрался до парома в Кадыкёй. Пожалуй, он не так глуп. Сейчас узнаем. Оксана рассказывала: жена у него умерла от рака, а он, знаменитый врач, главный врач, опухоли не заметил, пока не стало поздно. Вот какой нам сват достался. Жену уморил, теперь взялся лечить дочь.
Слова звучали громко, отчётливо; с лица Айше не сходила улыбка. На пальцах сверкали сапфиры. Я мазал хлеб маслом и слышал от неё то, чем семь лет мучил себя по ночам. Как я, врач, мог проглядеть болезнь? За все семь лет прощения себе я так и не нашёл.
Нож продолжал ходить по хлебу. Под столом я левой рукой стиснул колено — после остались следы пальцев, синяки. Откусил, прожевал и повернулся к Серкану.
— Какое у вас масло вкусное, деревенское. Узнай у мамы, где она его покупает.
Он перевёл. Айше ещё секунду вглядывалась в меня, затем откинулась на спинку.
— Нет, ничего не понимает. Посмотри, жуёт.
И назвала фермера.
Дочь рядом слышала всё и поняла каждое слово. Под столом её пальцы отыскали мою руку на колене и осторожно разжали её.
Я и сейчас не знаю, как выдержал. Наверное, силы давал страх за ребёнка.
После завтрака я ушёл подальше в сад и набрал Зейнеп. Стоял с телефоном у уха, дышал, а заговорить не мог. Ей хватило этого дыхания.
— Доктор бей, если хочется поплакать, плачьте. Но обязательно по-турецки: полезно для практики.
Я засмеялся. Впервые за два дня — с мокрыми глазами, стоя за кипарисами. Она умела вытаскивать из отчаяния подростков, делала это всю жизнь. Теперь добралась и до старика.
Днём появился Йылмаз: пятьдесят пять лет, серебристая шевелюра, золотые часы, одеколон облаком, а костюм стоил дороже моей машины. В гостиной он осматривал Оксану семь минут — я следил за временем. Все семь минут ответы за неё давала Айше.
— Она не помнит, где оставила ребёнка. Ночами плачет. А однажды газ не выключила.
Оксана сидела на диване, сонная, замедленная, с привычной улыбкой. Играла она так, что мне было больно смотреть.
Серкан сообщил доктору, что я тоже врач. Йылмаз повернулся ко мне и на хорошем английском принялся объяснять — снисходительно, словно перед ним был студент.
— Тяжёлый послеродовой психоз, состояние ухудшается. Без госпитализации не обойтись. Коллега, понимаю, как вам трудно это принять.
— Спасибо… доктор. Я понимать. Очень грустно, — ответил я на нарочно исковерканном английском и опустил голову.
В нагрудном кармане рубашки лежал телефон. Запись шла с самого завтрака: включив диктофон утром, я его не выключал.
Оксану увели наверх отдыхать. Теперь в гостиной нас было четверо: доктор, Серкан, Айше и я; я сидел у окна в кресле, держа стаканчик чая. Йылмаз покосился в мою сторону.
— Ханымэфенди, но её отец — врач…
— Врач из областного центра, — отмахнулась Айше. — По-турецки ни слова не понимает. Можете говорить свободно.
— Тогда её доставят ко мне в клинику утром в понедельник. К среде заключение подготовлю. Экспертизу суд поручит моему коллеге, с ним я уже разговаривал. Оставшиеся двадцать пять тысяч евро, как условились, после судебного решения.
— Первые двадцать пять вы уже получили. Остальное получите, когда ребёнок останется у Серкана.
— Пусть до понедельника не прекращает приём капсул, — сказал Йылмаз, отпив чаю. — Не хватало ещё, чтобы она очнулась и заговорила. Нам нужна картина.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.