Бабушка Нина сидела у себя на кухне. Та самая желтая занавеска, старые часы с трещиной, кружка с ромашками. Лицо у бабушки было худое, глаза уставшие, но голос звучал ясно.
— Марина, если ты это смотришь, значит, я не успела сама сказать. Не ругайся на меня. Я хотела защитить тебя и Аню. Квартиру я оставляю тебе, потому что ты со мной была. Потому что Аня здесь выросла. Потому что Татьяна получила свое раньше и еще должна мне деньги. Я не хочу после смерти войны между вами, но боюсь, что она будет. Документы у нотариуса я подписываю сама, в ясной голове. Врач может подтвердить. Зоя тоже знает, когда я записывала это.
Бабушка кашлянула, отпила воды. Аня прикрыла рот ладонью. Ей казалось, что если она вдохнет слишком громко, видео исчезнет.
— И еще. Марта не просто собака. Она меня держала эти годы. Когда ночью страшно, она приходила под окно и скулила, пока я не включу свет. Марина, прости, что не сказала. Я боялась, что ты будешь переживать, что не сможешь взять ее. Если сможешь — найди ее. Если не сможешь — устрой. Только Тане не отдавай. Она злится на все, что не может контролировать.
Бабушка посмотрела куда-то в сторону, и на видео послышался тихий скулеж.
— Тише, Марта. Сейчас дам.
Запись оборвалась.
Мама сидела неподвижно. Потом наклонилась и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Аня не знала, как утешать взрослых. Она просто обняла маму за шею, прижалась щекой к ее волосам, пахнущим дешевым шампунем и холодным воздухом.
— Мы ее заберем? — спросила Аня.
Мама не сразу ответила.
— Я не знаю, сможем ли. Она больная. Деньги… суд… работа…
— Бабушка просила.
Мама подняла голову. В глазах у нее стояла такая усталость, что Ане стало стыдно за свои слова. Но мама вдруг кивнула.
— Сначала к юристу. Потом в приют. По порядку.
Юрист в районном центре, Николай Викторович, был невысокий мужчина с седыми висками и привычкой постукивать ручкой по столу. В прошлый раз он говорил сухо и осторожно: «Оспаривание возможно», «нужны доказательства дееспособности», «готовьтесь к долгому процессу». Теперь он внимательно просмотрел расписку, копию перевода, флешку и номер Зои.
— Это существенно, — сказал он. — Не волшебная кнопка, но существенно. Видео само по себе суд оценит вместе с другими доказательствами. Расписка подтверждает мотив вашей сестры. Зою можно заявить свидетелем. Нужно запросить медицинские документы, сведения у нотариуса, возможно, записи посещения. И не теряйте оригиналы.
— А если она правда напишет про ребенка? — спросила мама.
Николай Викторович снял очки.
— Жалобу написать может кто угодно. Это неприятно, но не приговор. Дома порядок? Ребенок в школе? Еда есть? Соседи могут подтвердить, что вы нормальная мать?
Мама сжала губы.
— Еда есть.
Аня поняла, что мама думает про пустеющий кошелек.
— Тогда не паникуйте. Паника — лучший помощник тех, кто давит. И еще: не разговаривайте с сестрой устно. Только сообщения, и сохраняйте все.
Мама кивнула. Когда они вышли на улицу, она вдруг прислонилась к стене здания.
— Я не выдержу, — сказала она тихо.
Аня испугалась не слов, а того, что мама впервые сказала правду.
— Выдержишь.
— Ты ребенок, ты не должна мне это говорить.
— А кто должен?
Мама посмотрела на нее и вдруг обняла так крепко, что у Ани хрустнул рюкзак за спиной.
В приют они приехали через день. Ольга выслушала их, посмотрела видео с бабушкой Ниной, потом долго молчала. На улице шел мокрый снег. В комнате для волонтеров гудел обогреватель, на подоконнике сохли поводки.
— Забрать Марту домой сейчас нельзя просто так, — сказала Ольга. — У нее лечение, анализы, капельницы. И я должна понимать, что вы справитесь. Больная собака — это не только любовь. Это деньги, запахи, бессонные ночи, возможная смерть.
Мама кивнула.
— Я понимаю.
— Нет, — жестко сказала Ольга. — Пока не понимаете. У нас многие плачут, обещают, а потом через неделю возвращают. Потому что собака писает дома, потому что лекарства дорогие, потому что она не веселая картинка.
Аня почувствовала, как у нее вспыхнули щеки.
— Мы не вернем.
Ольга посмотрела на нее.
— Ты так говоришь, потому что у тебя сейчас горит сердце. Это хорошо. Но сердце потом устает.
— У нас уже устало, — сказала Аня. — Но мы все равно пришли.
Впервые за все время Ольга улыбнулась — едва заметно, краешком губ.
— Будете приезжать каждый день неделю. Учиться давать лекарства, гулять, мыть лапы. Потом посмотрим.
Неделя оказалась тяжелее, чем Аня представляла. После школы она ехала в приют с мамой или с письменным разрешением и Ириной Павловной, когда мама ходила по инстанциям. Марта сначала ела только с руки, медленно, по кусочку. Таблетку выплевывала с таким тихим упрямством, что Ольга называла ее «профессор». На прогулке делала десять шагов и останавливалась, дрожа всем телом. Аня приседала рядом, ждала, пока собака отдышится. Иногда Марта смотрела на ворота так, будто знала, что ее однажды увезли через такие же и бросили.
Однажды, когда Аня чистила ей подстилку, в приют приехала тетя Татьяна.
Аня услышала ее голос из коридора и похолодела.
— Я родственница прежней хозяйки. Собака принадлежала нашей семье. Я хочу ее забрать.
Ольга отвечала спокойно:
— Документы на собаку у вас есть?
