— Какие документы на дворнягу? Вы смеетесь?
— Не смеюсь. У собаки есть история лечения, акт поступления, куратор. Просто так мы животных не выдаем.
— Девочка Марина уже была? — голос Татьяны стал резче. — Так вот, предупреждаю: она психически нестабильна, у нее суды, долги, ребенок заброшен. Собаку ей нельзя.
Аня стояла за приоткрытой дверью, прижимая к груди грязное одеяло. Сердце билось в горле. Марта, лежавшая в соседнем помещении, вдруг подняла голову и тихо зарычала. Не громко, но глубоко, грудью. Аня никогда не слышала от нее такого звука.
— Марта, тише, — прошептала она.
Тетя Татьяна замолчала.
— Она здесь?
Ольга шагнула так, что закрыла проход.
— Вы можете написать заявление. Мы его рассмотрим.
— Я вас засужу.
— Это ваше право.
— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.
— Понимаю. В судьбу больной собаки, которую кто-то вывез от пожилой женщины, а потом она оказалась у гаражей.
Пауза была длинной. Даже собаки во дворе будто притихли.
— Осторожнее со словами, — сказала Татьяна.
— И вы тоже.
Дверь хлопнула.
Когда Ольга вошла к Ане, девочка поняла, что все это время держала одеяло так крепко, что пальцы свело.
— Она хотела ее забрать, чтобы спрятать, да? — спросила Аня.
— Возможно.
— Она опять что-нибудь сделает.
— Поэтому мы будем делать все правильно. Документы, свидетели, копии. Не страхом, а порядком.
Но страх все равно пришел.
Через два дня маме сообщили, что ее отстраняют от проекта окончательно. Начальник говорил вежливо, почти виновато, но смысл был простой: компания не хочет риска. Зарплаты за следующий месяц не будет. Мама положила телефон на стол, села и долго смотрела на стену.
— Я найду другое, — сказала она. — Возьму больше частных заказов.
— А суд?
— Будет суд.
— А Марта?
Мама закрыла глаза.
— Аня…
— Нет.
— Послушай меня. Мы можем не потянуть.
— Тогда я не буду ходить на курсы. И телефон продадим. И…
— Нельзя решать жизнь продажей телефона.
— А выбросить собаку можно было?
Мама вздрогнула. Аня сразу пожалела. Слова вылетели слишком острыми, не в того человека.
— Прости.
Мама встала, подошла к окну. Внизу во дворе подростки катали старую шину по снегу. Где-то плакал ребенок. В соседней квартире работала дрель, нервно, с перерывами.
— Я боюсь, — сказала мама. — Не собаки. Всего. Боюсь, что проиграю суд. Что тебя начнут таскать по проверкам. Что не смогу платить. Что ты потом скажешь: мама выбрала больную собаку вместо нормальной жизни.
Аня подошла и встала рядом.
— У нас сейчас нормальная?
Мама усмехнулась сквозь слезы.
— Нет.
— Тогда пусть будет хотя бы честная.
Марту забрали домой через десять дней. Не насовсем сразу — сначала на испытательный срок, с договором, обязательством лечения и отчетами. Ольга привезла ее сама, помогла подняться на третий этаж, потому что лифт в доме опять не работал. Марта ступала медленно, останавливаясь на каждой площадке. На втором этаже соседка Валентина Семеновна приоткрыла дверь и недовольно спросила:
— Это что, собака теперь?
— Собака, — ответила мама.
— У нас дети в подъезде.
— У нас тоже ребенок.
Соседка фыркнула, но дверь закрыла.
В квартире Марта сначала стояла в прихожей, не решаясь сделать шаг. Лапы у нее разъезжались на линолеуме. Она нюхала воздух: старую мебель, суп, стиральный порошок, бабушкину кофту на крючке. Потом вдруг подошла к двери бабушкиной комнаты, которая теперь стояла закрытой, и тихо заскулила.
Мама побледнела.
— Она здесь бывала?
