— мама повернулась к нему. — Сережа, ты же видел маму за неделю до нотариуса. Она все понимала.
Сергей опустил глаза.
— Я не врач.
— Вот именно, — сказала Татьяна. — А врачи дадут справки. И соседи подтвердят, что ты давила на мать. И еще я напишу, что ребенок живет в конфликтной обстановке, мать нестабильна, не работает нормально, на нервах. Пусть органы посмотрят.
Мокрая тряпка выпала из маминых рук в раковину.
Аня не сразу поняла смысл. Слово «органы» прозвучало как что-то металлическое. Она видела такие сюжеты в сериалах, где приходили строгие женщины с папками и спрашивали детей, есть ли у них еда, где они спят, не бьют ли их. Аня представила, как чужие люди открывают ее шкаф, трогают тетради, смотрят на ее кровать с облезлым покрывалом. И вдруг поняла: тетя Татьяна говорит не просто про квартиру. Она говорит про нее.
— Не смей, — мама сказала это так тихо, что тетя даже наклонила голову.
— Что?
— Не смей трогать Аню.
— А ты не смей прикрываться Аней. — Татьяна посмотрела на племянницу. — Девочка уже большая. Пусть знает, что ее мать не святая.
Аня хотела сказать, что мама святая ей не нужна, что мама просто мама, что у нее мерзнут руки по ночам, потому что она сидит за заказами до двух, исправляя чужие отчеты, что она не покупает себе сапоги уже третий год, потому что сначала были бабушкины лекарства, потом Анины курсы по математике. Но слова не поднялись. Они застряли где-то в груди тяжелым комом.
— Мы даем тебе неделю, — сказала Татьяна. — Подумай. Либо продаем квартиру и делим поровну, либо встречаемся в суде. И не надо делать вид, что у тебя есть деньги на хорошего адвоката.
Она развернулась, каблуки простучали по коридору. Сергей пошел следом, не сказав ни слова. Лиза задержалась на пороге кухни.
— Ань, — сказала она почти ласково, — ты не обижайся. Просто взрослые решают вопросы.
Она подняла телефон, будто хотела что-то сфотографировать, но мама резко шагнула вперед.
— Уходи, Лиза.
Дверь хлопнула. В подъезде послышались голоса, потом лифт скрипнул и уехал вниз.
Мама подошла к плите, выключила чайник. Руки у нее дрожали так, что она не сразу попала пальцами по ручке. Потом она оперлась ладонями о стол и закрыла глаза.
— Мам, — прошептала Аня.
— Все хорошо.
Это было самое страшное. Когда мама говорила «все хорошо» таким голосом, становилось ясно, что ничего хорошего нет.
На следующий день Аня проснулась еще до будильника. За окном серел двор, дворник скреб лопатой мокрый снег вдоль бордюра. В квартире пахло остывшей гречкой и лекарством от головы. Мама спала на диване в гостиной, даже не переодевшись. На полу возле нее лежали бумаги: копии свидетельств, квитанции, какие-то выписки, блокнот бабушки Нины в клеенчатой обложке.
Аня осторожно подняла плед, укрыла маме ноги. Мама вздрогнула, открыла глаза.
— Уже утро?
— Еще рано.
— Иди собирайся. Опоздаешь.
— Я могу не идти?
Мама села. На лице у нее сразу появилась вина, будто просьба дочери была не капризом, а счетом, который она не могла оплатить.
— Ань, тебе нельзя пропускать. У тебя контрольная.
— Мне все равно.
Мама потерла глаза.
— Мне тоже много чего все равно. Но мы делаем.
В школе было шумно. В раздевалке пахло мокрыми куртками, дезодорантом и булочками из буфета. Аня стояла у своего шкафчика и пыталась завязать шнурок, но пальцы не слушались. За спиной кто-то хихикнул.
— Это правда, что у вас квартиру забирают? — спросила Лиза.
Аня медленно выпрямилась. Лиза училась в той же школе, только в девятом классе, и обычно делала вид, что младшая двоюродная сестра ей не знакома. Сейчас рядом с ней стояли две девочки из ее класса. Одна жевала жвачку и с любопытством смотрела на Аню.
— Кто сказал?
