— Не смейся.
— Я не смеюсь. Просто твой дед был часовщиком, а не разбойником из старых сказок.
— Он сказал, что сделал всё, чтобы я не нуждалась. А мы считаем каждую мелочь.
Назар отложил карандаш.
— У нас есть дом. Это уже огромное дело. Может, он это имел в виду.
— Может.
Но чувство оставалось. Иногда Олеся ходила по комнатам и прислушивалась. Ей казалось, дом хранит секрет, просто она не знает, где искать. Особенно странно вел себя Гром. В некоторые вечера он подходил к двери в подвал, садился и долго смотрел вниз. Не скулил, не просился, просто сидел, напряженный, будто слышал оттуда что-то очень важное.
— Мыши, наверное, — сказал Назар.
Олеся кивнула, но не поверила.
Весной снег начал таять. Сначала почернели сугробы у забора, потом по двору побежали ручьи, потом в доме стало сыро. Углы потемнели от влажности, в подвале запахло землей сильнее обычного.
— Надо проветрить, — решил Назар. — И проверить, не потекло ли где.
В подвале хранились дедовы запасы: банки с огурцами, помидорами, вареньем, компотом; ящики с картошкой и морковью; старые инструменты. Потолок был низкий, стены обшиты досками, пол утрамбован глиной. Олеся спустилась туда с фонариком, чтобы взять банку помидоров к ужину.
Гром пошел за ней.
Это уже было странно. Обычно он не любил подвал: стоял у лестницы, принюхивался и быстро возвращался наверх. Но в тот вечер спустился до конца, хотя двигался осторожно, будто ступал по чужой территории.
— Что с тобой? — спросила Олеся. — Боишься?
Гром не ответил, конечно. Он обнюхивал стены, особенно дальний угол. Потом тихо заскулил.
Следом явился Рыжик. Кот спустился по ступеням, остановился, выгнул спину. Шерсть на нем поднялась, хвост стал пушистым, глаза расширились.
— Вы оба сегодня какие-то странные, — пробормотала Олеся.
Гром подошел к дальней стене и уперся передними лапами в доски. Одна из них заметно качнулась.
— Назар! — позвала Олеся. — Спустись сюда!
Он появился с инструментом и фонарем.
— Что случилось?
— Смотри. Доска шатается.
Назар потрогал ее.
— Гвозди сгнили. Ничего удивительного.
Но Гром не отходил. Он царапал доску когтями, пытался просунуть нос в щель, скулил все настойчивее. Олеся почувствовала, как сердце начинает стучать быстрее.
— Сними ее.
— Зачем?
— Просто сними. Пожалуйста.
Назар посмотрел на нее, потом пожал плечами, поддел доску и потянул. Дерево треснуло, старый гвоздь вылетел, доска упала на пол. За ней оказалась узкая пустота между обшивкой и настоящей стеной, засыпанная опилками.
— Ну вот, утеплитель, — сказал Назар.
— Посвети.
Олеся протянула руку внутрь. Пальцы ушли в сухие опилки, потом наткнулись на что-то твердое. Металл.
Она замерла.
— Там что-то есть.
Назар быстро снял еще две доски. Опилки посыпались на пол. Гром сел рядом, глядя в отверстие так внимательно, будто давно ждал этой минуты. Рыжик перестал шипеть и устроился на ступеньке, не спуская глаз с Олеси.
За обшивкой стоял металлический ящик. Небольшой, темный, тяжелый. Его явно поставили туда не случайно. Олеся вытащила его обеими руками и опустила на пол. Крышка была закрыта простым замком, но замок не защелкнут.
— Открывай, — тихо сказал Назар.
Олеся подняла крышку.
Внутри лежал конверт и бархатная коробочка. На конверте дедовым аккуратным почерком было написано: «Моей любимой внучке».
У Олеси задрожали руки.
— Это от него.
Она сначала открыла коробочку. И в тусклом свете подвала вспыхнули камни.
Серьги. Старинные, тяжелые, с крупными прозрачными камнями в светлой оправе. Они сияли так чисто, будто в темном подвале внезапно зажглись две маленькие звезды.
Назар выдохнул.
— Олесь… это же…
