— Небольшую, но для нас сейчас это почти богатство.
Он подошел к ней, взял за руки. Олеся заметила, что он волнуется: пальцы у него были холодные, улыбка немного сбивалась.
— Олесь, давай поженимся.
Она замерла.
Они говорили о свадьбе не раз. Мечтали, откладывали, смеялись, что сначала надо закончить ремонт, накопить денег, выбрать время. Но каждый раз жизнь подсовывала новые расходы: то крыша, то печь, то лекарства для Грома, то дорога.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она.
— Серьезнее некуда. На кольца и официальную регистрацию хватит. Праздник потом устроим, когда сможем. А ждать только потому, что мы небогатые, мне надоело.
Олеся закрыла лицо руками, потом рассмеялась и заплакала одновременно.
— Да.
— Просто да?
— Да, Назар. Конечно да.
Он обнял ее так крепко, что она почти перестала дышать. Рыжик мяукнул с подоконника, словно выражал одобрение. Гром поднял голову, посмотрел на них, потом снова положил морду на лапы.
Позже они сидели у печи и строили планы. Олеся говорила, что когда-нибудь у нее будет настоящее платье, цветы, гости, длинный стол во дворе, если погода позволит. Назар обещал, что они накопят и съездят к морю — неважно куда, лишь бы было тепло, вода до горизонта и несколько дней только для них двоих.
— А потом дети, — сказал он.
Олеся улыбнулась.
— Сколько?
— Двоих точно. Девочку и мальчика.
— А если наоборот?
— Пусть как получится. Главное, чтобы росли здесь. Лес, воздух, дом. Не детство, а сказка.
Она смотрела на него и думала, что счастье бывает удивительно простым. Не громким, не блестящим, не таким, каким его представляли тетки. Просто человек рядом. Печь. Дом. Кот. Волк, который оказался преданнее многих людей.
Но вместе с теплом жила тревога. Денег было мало. Работали оба, уставали сильно, а ремонт словно требовал всё новых вложений. Иногда Олеся доставала тетрадь, считала расходы и понимала: на большую свадьбу, машину, поездку к морю, нормальную мебель им придется копить очень долго.
— Может, вернуться в город? — однажды сказала она, больше проверяя мысль, чем предлагая всерьез. — Там зарплаты выше.
Назар посмотрел на нее внимательно.
— А дом?
— Не знаю.
— Рыжик? Гром?
— Тоже не знаю.
Они оба замолчали. Возвращаться не хотелось. Город теперь казался чужим, шумным, тесным. Здесь, несмотря на нехватку денег, Олеся впервые чувствовала: у нее есть место, куда она принадлежит.
Иногда она разговаривала с фотографией деда. Поставила ее на полку в комнате, где они чаще всего сидели. На снимке молодой Степан Лукьянович стоял возле недостроенного дома и улыбался так, будто уже видел впереди большую счастливую жизнь.
— Спасибо тебе, дедушка, — шептала Олеся. — Я не всё понимаю, но спасибо.
И правда, она не всё понимала. Его слова не отпускали. «Я сделал всё, чтобы ты не осталась без опоры». Дом был опорой, да. Но дед говорил так, будто за этим скрывалось большее. Он был человеком точным, как часы. Не бросал обещаний на ветер.
— Назар, — сказала она однажды вечером, когда за окном завывал ветер, — тебе не кажется, что дед что-то спрятал?
Он оторвался от чертежа будущей кухни.
— В смысле?
— Не знаю. Письмо. Объяснение. Может, какие-то документы.
— Ты думаешь, клад под полом?
