Я коснулась его щеки.
— Тише.
— Мы с ума сошли, да?
Я сквозь слёзы улыбнулась.
— Наверное. Совсем сошли.
— Я не хочу уходить, — сказал он. — Не от вас.
— Мне пятьдесят два, Богдан. Ты понимаешь? Я старше тебя на двадцать два года. Я мать твоей жены. Это…
— Для меня сейчас важно только одно, — мягко перебил он. — Я хочу быть рядом с вами. Не из жалости. Не из благодарности. Потому что рядом с вами я снова живой. Позвольте мне остаться, если сможете.
Разум кричал, что надо остановиться. Он перечислял всё: возраст, Дарину, людей, стыд, слухи, память. Но сердце уже давно сделало шаг, и вернуть его назад было невозможно.
— Останься, — сказала я почти беззвучно. — Сегодня останься со мной.
Утро пришло белое и тихое. Я проснулась в его объятиях и несколько секунд не понимала, где заканчивается сон. Богдан спал рядом, лицо его было спокойным, без мучительной складки между бровями, которую я привыкла видеть.
Потом вина накрыла меня так резко, что стало трудно дышать. Я осторожно выбралась из-под его руки, накинула халат, ушла на кухню и села у окна.
Дарина. Моя девочка. Что бы она сказала? Увидела бы в этом предательство? Отвернулась бы? Заплакала?
И вдруг я вспомнила наш разговор за год до аварии. Дарина тогда сказала, что я слишком рано поставила на себе крест. «Мам, ты ещё молодая. Папа бы не хотел, чтобы ты жила как в запертом доме. Найди кого-нибудь, разреши себе счастье». Я отмахнулась: мне и одной спокойно. Дарина только покачала головой: «Спокойно — не значит хорошо».
Имела ли я право на любовь? И если имела, могла ли эта любовь быть такой?
