— Простите, что поздно, — сказал он. — Транспорт почти не ходит, до себя не доберусь. Можно переночевать у вас?
— Конечно. Заходи скорее, ты весь ледяной.
Я помогла ему снять куртку, принесла полотенце. Пока он вытирал волосы, я ставила чайник и чувствовала, как внутри поднимается тревожное ожидание. Он останется. Здесь. В моём доме.
Мы пили чай и говорили о пустяках: о погоде, работе, снегопаде. Но слова были только прикрытием. Между нами стояло то, что мы оба давно чувствовали и оба обходили молчанием. Я ощущала его взгляд, даже когда не смотрела на него.
— Я постелю тебе в комнате, на диване, — сказала я, слишком быстро поднимаясь. — Одеяло там тёплое.
— Олена Мироновна.
Я остановилась.
Богдан встал и подошёл. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я увидела напряжение у его губ.
— Мне нужно сказать, — произнёс он негромко. — Я понимаю, что не имею права. Понимаю, как это выглядит. Но если промолчу ещё хоть день, я сам себя возненавижу.
Сердце забилось так громко, что, казалось, заполнит собой всю комнату.
— Богдан, не надо…
— Надо. Пожалуйста, дослушайте.
Он осторожно взял мои руки. Его ладони были тёплыми, сильными, и я не нашла в себе сил отнять свои.
— Всё это время вы меня вытаскивали. Я приходил сюда разбитым, пьяным, никому не нужным, а вы всё равно смотрели на меня как на человека. Каждый ваш чай, каждое слово, даже молчание рядом — всё возвращало меня обратно. И однажды я понял, что жду не просто этих вечеров. Я жду вас. Вашего голоса. Ваших шагов на кухне. Я просыпаюсь — и думаю о вас. Засыпаю — и снова думаю о вас. Это неправильно, я знаю. Вы мать Дарины. Но я не могу вычеркнуть то, что чувствую.
Он замолчал на секунду, а потом наклонился и поцеловал меня.
Я должна была отступить. Должна была разорвать это мгновение, сказать строго, резко, навсегда. Но вместо этого сама потянулась к нему. Обняла за шею, прижалась, ответила так, будто во мне долгие годы копилось невыговоренное одиночество.
Это было страшно. Неправильно. Запретно. И вместе с тем впервые за долгие месяцы, а может, за годы, я почувствовала не пустоту, а себя.
Мы оторвались друг от друга не сразу. Богдан прислонился лбом к моему лбу, дыхание у него было сбитым.
— Простите, — прошептал он. — Я не должен был…
