Катерина увидела, как лицо Тараса изменилось. Он побледнел так резко, что это было невозможно не заметить даже сквозь слезы и туман в глазах. Наталья опустила платок. Ее пальцы намертво сжались на ручке сумки.
Гром встал над пакетом, прижал уши и теперь рычал уже не на венок, а на Тараса.
Мирон подбежал, поднял поводок, но тянуть собаку не стал. Он смотрел на пакет так же пристально, как и все остальные.
— Никто к нему не прикасается, — сказал он неожиданно жестко.
Первым очнулся Тарас.
— Да что за ерунда, — выдохнул он и шагнул вперед. — Уберите это.
Катерина сама не поняла, как закрыла пакет ногой.
— Не подходи.
— Катя, ты вообще понимаешь, что творишь? Это мусор. Собака разнесла венок, земля, обрывки, что угодно могло там лежать.
— Оно было внутри.
— Ты это видела? — Тарас резко повернулся к людям. — Кто-нибудь видел? Она сейчас из-за какой-то псиной выходки устроит еще одно представление.
— Я видел, — произнес Мирон.
Он сказал негромко, но так отчетливо, что шепот вокруг стих.
Тарас медленно повернулся к нему.
— А ты у нас кто? Сосед? Вот и будь соседом, не лезь в семейные дела.
— Я держал поводок. И видел, как пакет выпал из венка, когда Гром его разорвал.
У Катерины ослабли колени. Ей хотелось наклониться, схватить этот пакет, вытащить бумагу, прочитать, узнать всё немедленно. Но она боялась даже шевельнуться. Слова Тараса о «представлении» снова пошли по толпе, но теперь в них уже звучало не прежнее осуждение, а растерянность и тревожное сомнение.
Распорядитель похорон неловко кашлянул.
— Давайте без паники. Прощание еще не завершено…
— Без паники? — Наталья сорвалась почти на визг. — У нас человека хоронят! А эта собака…
Гром глухо рыкнул. Наталья тут же замолчала.
Катерина медленно посмотрела на Тараса.
— Что это?
— Откуда мне знать?
— Венок ваш.
— И что теперь? Мы заказали его утром. В салоне. Его могли перепутать, подложить, кто-то мог сунуть туда что угодно. Ты же не думаешь головой, Катя.
Он говорил слишком быстро. Слишком уверенно, слишком много.
Катерина знала этот тон. Так Тарас разговаривал с людьми, которым не собирался платить. Так он однажды объяснял Остапу, почему не может вернуть долг: «Ты же понимаешь, сейчас не время, будь человеком». После того разговора Остап долго сидел на кухне, молча глядя в темное окно, и не пил остывший чай.
— Надо звонить в полицию, — сказал Мирон.
Люди задвигались.
— Прямо здесь?
