Она смотрела на него странно. Потом протянула связку ключей.
— Это что? — не понял Артём.
— Ключи от вашей квартиры.
— А мама где? Рано ещё куда-то уходить.
— Артём… Ты ничего не знаешь?
В животе неприятно сжалось. Улыбка медленно исчезла.
— Что я должен знать?
Нина Степановна молчала несколько секунд. Потом по её щеке покатилась слеза.
— Артём… Веру две недели назад похоронили. Сердце не выдержало.
У него потемнело в глазах.
— Нет… Не может быть.
Но он уже понял, что это правда. Сел обратно на лавку и закрыл лицо руками. Соседка опустилась рядом. Говорила тихо, но каждое слово било по нему сильнее удара.
— В тот день по всем новостям показывали, что там происходит. Никто ведь не знал точно, где ты. И мать твоя не знала. То ли кто сказал ей, то ли сама догадалась… Ей стало плохо. Очень плохо. До больницы не довезли. Поплакал бы ты, Артём. Может, легче стало бы.
Он поднялся.
— Спасибо, тётя Нина. Я пойду.
Он взлетел по ступенькам, перепрыгивая через две-три сразу. Открыл дверь, вошёл в квартиру, прислонился спиной к стене и заплакал. Виноват был он. Только он. Если бы не сбежал, если бы не метался по жизни, как щепка в бурной воде, мать была бы жива.
На кухне кто-то убрал продукты из холодильника, вымыл полки и оставил дверцу приоткрытой. В комнате тоже всё выглядело чужим в своей тишине. На столике у дивана лежал недовязанный носок со спицами. Мать любила вязать. Таких носков у него было много.
Артём сел на диван и взял вязание в руки. Сколько он так просидел, не понял. Очнулся, когда солнце уже ярко светило в окно.
Он открыл форточку. Надо идти к матери. Хотя бы попросить прощения. И тут вспомнил: он даже не спросил, где она похоронена.
Он запер квартиру и постучал к соседке. Нина Степановна объяснила дорогу.
— Хочешь, я с тобой схожу?
