Не побежал. Не прыгнул. Медленно подошел к слоненку и лег перед его мордой.
Сначала ничего не произошло.
Аня стояла за стеклом, вцепившись пальцами в край подоконника. Ольга смотрела на монитор. Сергей дышал шумно, как после тяжелой работы.
Барс тихо коснулся носом хобота Тихона.
Слоненок не ответил.
Виктор почувствовал, как ледяная пустота раскрывается внутри. Поздно. Они опоздали.
Пес вдруг поднял голову и издал тот самый глухой грудной звук, который камера записала в ночь приступа. Не лай. Не вой. Протяжную вибрацию, низкую и настойчивую.
Тихон дрогнул.
Барс повторил звук.
Хобот слоненка шевельнулся. Сначала едва заметно. Потом медленно пополз по соломе и лег на передние лапы пса.
Аня закрыла лицо руками.
Виктор не двигался.
Тихон сделал слабый вдох, потом еще один. Барс прижался ближе. Через несколько минут слоненок попытался подтянуть передние ноги. Виктор шагнул к нему, поддержал под грудь вместе с Сергеем. Тихон тяжело, с дрожью, поднялся на колени, потом встал. Покачнулся. Нашел хоботом спину Барса.
— Давай, малыш, — прошептал Сергей. — Давай.
Через час Тихон выпил половину порции теплой смеси.
Через два дня суд временно запретил вывоз слоненка до завершения разбирательства.
Через месяц Черненко уже давал объяснения не только по правам на животное, но и по финансовым документам, старым актам, условиям содержания, давлению на бывшую сотрудницу. Процесс не был красивым и быстрым. Он тянулся, пачкал всех бумажной пылью, выматывал звонками, повестками, консультациями. Мария плакала после первого допроса и говорила, что не выдержит. Ольга сидела с ней в коридоре, поила водой из пластикового стаканчика и повторяла:
— Вы уже выдержали главное. Вы перестали молчать.
Питомник тоже трясло. Были новые проверки, предписания, споры. Контакт Барса и Тихона сначала пытались запретить окончательно, потом, изучив записи и заключения нескольких специалистов, разрешили как часть индивидуальной программы реабилитации — с ограничениями, протоколами и строгим контролем. Виктор писал столько отчетов, что по вечерам у него немели пальцы.
Но Тихон жил.
Он набирал вес медленно, грамм за граммом, килограмм за килограммом. Шероховатая кожа перестала висеть такими страшными складками. Он научился уверенно ходить по своему большому адаптированному вольеру, где все предметы стояли на постоянных местах. На деревянных стойках закрепили мягкие канаты, по которым он ориентировался хоботом. Аня придумала для него звуковые сигналы: тихий колокольчик у поилки, деревянная трещотка возле кормушки, голосовые команды.
Барс стал его тенью.
Иногда пес шел впереди, и Тихон касался хоботом его спины. Иногда ложился у ног, пока слоненок ел. Иногда сердито отходил, когда Тихон пытался отобрать у него резиновое кольцо. Однажды слоненок все-таки поднял кольцо хоботом и гордо прошел с ним полвольера, а Барс сидел на месте с выражением крайнего оскорбления.
Видео с камер больше не выкладывали бездумно. Ольга разрешала только короткие официальные фрагменты, без сенсационных подписей. «Реабилитация продолжается». «Состояние стабильное». «Спасибо за помощь». Люди все равно писали письма. Кто-то присылал рисунки. Дети рисовали большого серого малыша и черную собаку рядом. Один рисунок Аня повесила в ординаторской: Тихон там был почему-то розовым, Барс — синим, а над ними огромными буквами было написано: «Друзья лечат».
Виктор сначала хотел снять. Потом оставил.
Весной, когда во дворе питомника подсохли дорожки и в старых клумбах пробились первые зеленые острые листья, пришло окончательное решение: Тихон остается в питомнике под постоянной опекой. Права Черненко признали недействительными из-за нарушений в документах и условий содержания, материалы по финансовым махинациям выделили отдельно. Ему запретили заниматься содержанием животных на длительный срок, а часть его зоодвора закрыли после проверки.
Никто не хлопал шампанским.
Ольга просто положила копию решения на стол в ординаторской и села рядом. Сергей прочитал первую страницу, вторую, потом спросил:
— Это точно всё?…
