Аня заплакала молча, отвернувшись к столу с препаратами.
Виктор вышел в коридор. Там было пусто. Белая плитка, запах хлорки, гул ламп. Он дошел до комнаты персонала, сел на стул и вдруг почувствовал, что больше не может.
Не может держать себя ровно. Не может всем объяснять. Не может подписывать, доказывать, спорить, надеяться. Перед глазами стояла Марина в последнюю ночь, ее тонкие пальцы в его ладони и почти неслышное: «Не ожесточайся, Витя. Только не это».
Он тогда кивнул, потому что умирающим не спорят. А потом ожесточился. Так проще. Так не болит каждую минуту.
На столе завибрировал его телефон.
Неизвестный номер.
Он хотел сбросить, но почему-то ответил.
— Виктор Андреевич? — голос был едва слышен. Мария.
— Где вы?
— Простите. Я испугалась. Он приезжал вечером. Стоял у подъезда. Сказал, что знает про разговор.
— Вы в безопасности?
— Сейчас да. У сестры. Я… я нашла флешку. И еще кое-что.
Виктор выпрямился.
— Что?
— Там не только платежи. Там есть акт по слоненку. Старый. До передачи вам. С датой, когда он уже числился больным. И фото. Он тогда писал, что животное «нецелесообразно содержать», хотел списать расходы. А потом, когда видео стало популярным, решил вернуть. Я не понимала сначала, что это важно.
— Это важно.
— Я привезу. Только боюсь ехать одна.
Виктор встал.
— Где вы?
Она назвала адрес без города, просто район и ориентир — небольшой круглосуточный магазин у остановки. Виктор записал.
— Оставайтесь там. Я приеду с Ольгой и юристом.
— Виктор Андреевич…
— Да?
— Я правда не хотела, чтобы он умер.
Он закрыл глаза.
— Тогда помогите ему жить.
Через полтора часа флешка была у Ольги. Вместе с ней — старый телефон Марии, где в удаленной папке сохранились голосовые сообщения Черненко. Его голос звучал глухо, раздраженно, иногда почти ласково: «Маша, не делай глупостей. Ты же понимаешь, кто подписи ставил». «Мне нужны фото, где эта шавка возле слона». «Они на нем деньги собирают, а животное мое». «Не заставляй меня вспоминать про твои счета».
Юрист слушал, не перебивая. Потом снял очки.
— Этого недостаточно, чтобы завтра поставить точку. Но достаточно, чтобы просить обеспечительные меры и передать материалы по факту давления и возможных нарушений в содержании животного до передачи. Самое главное — старый акт.
Ольга держала распечатку так осторожно, будто это был хрупкий стеклянный лист.
— Здесь подпись Черненко.
— И дата, — сказал Виктор.
Дата была за три недели до поступления Тихона в питомник. В акте говорилось о выраженном истощении, поражении глаз, отказе от корма и рекомендации изоляции. То есть Черненко знал о состоянии малыша задолго до того, как «временно передал на лечение». Знал и ничего не сделал, пока не стало поздно.
— Мы можем вернуть Барса? — спросила Аня, появившаяся в дверях.
Все обернулись.
— Я знаю, что нельзя, — быстро сказала она. — Но Тихону хуже. Температура растет. Он не ест. Если мы сейчас дождемся суда, он может не дождаться.
Юрист поморщился.
— Формально предписание действует.
— А если оформить как экстренную поведенческую поддержку? — спросил Виктор. — С отдельным актом, консилиумом, под наблюдением, с видеозаписью и письменным обоснованием угрозы жизни при разлучении.
Ольга посмотрела на юриста.
Тот долго молчал.
— Это риск.
— Всё риск, — сказал Виктор.
— Тогда нужны подписи специалистов. Не задним числом. Сейчас. Заключение о резком ухудшении после прекращения контакта, описание мер, протокол санитарной обработки собаки, режим ограниченного доступа. И уведомление проверяющих, что вы действуете по жизненным показаниям, а не скрываете нарушение.
Ольга уже тянулась к телефону.
Барса привели через сорок минут.
Он был мокрый, грязный и дрожал не от холода — от напряжения. Когда открылось крыло карантина, пес так рванул вперед, что Сергей едва удержал поводок.
— Тише, герой, — пробормотал он. — Не на пожар.
Тихон лежал на боку. Его дыхание было горячим, частым. Хобот бессильно лежал на соломе.
Виктор собственноручно обработал Барсу лапы, проверил ошейник, дал команду.
— Можно.
Пес вошел и остановился…
