— Нет. Я объясняю. Люди, которые сломаны внутри, часто ломают других не потому, что в них нет ничего человеческого, а потому, что они не умеют иначе обращаться с собственной болью. Это не оправдание. Просто правда.
Он вернулся к столу. Сел уже иначе — не так неподвижно, не так закрыто. Между ними все еще оставалось расстояние, но оно перестало быть стеной.
— Ты говоришь о нем так, будто изучала его годами.
— Я и изучала, — ответила Элина. — Всю жизнь. Это было необходимо, чтобы выжить.
На этот раз молчание не давило. Оно стало другим — осторожным, живым, почти человеческим. Как пространство между двумя людьми, которые еще не доверяют друг другу, но уже начинают слышать.
— Почему ты не ушла? — вдруг спросил Арман. — После того, что я сказал перед церемонией.
— А что я должна была сделать? — Элина слегка подняла бровь. — Заплакать? Упасть в обморок? Умолять великого Армана Сайра не быть жестоким?
В его глазах мелькнуло что-то едва заметное. Не улыбка, но ее тень.
— Я имел в виду — потребовать расторжения брака.
— И подарить тебе победу? — она пожала плечами, хотя легкость далась ей непросто. — Ты хотел сломать меня. Если бы я сбежала, ты решил бы, что добился своего. А я не люблю проигрывать людям, которые еще даже не поняли, с кем имеют дело.
Арман смотрел на нее дольше, чем требовалось. Когда он заговорил, в голосе появилось что-то новое. Не мягкость — до нее было еще далеко. Скорее уважение, которое он сам не хотел признавать.
— Ты меня не боишься.
— Боюсь, — честно сказала Элина. — Но страх — не повод молчать. Иногда он просто показывает, что происходящее важно.
Он чуть наклонил голову.
— Ты совсем не похожа на него.
— Знаю. Я старалась всю жизнь.
И тогда уголок его губ дрогнул. Очень коротко. Почти незаметно. Но это была настоящая улыбка — первая за все время.
Они ужинали в тишине. Но теперь тишина уже не казалась наказанием. Она лежала между ними спокойно, как пауза после тяжелого разговора, когда слова сказаны, но оба еще не знают, что делать с их последствиями.
Когда ужин закончился, Арман встал первым. Он дошел до двери, остановился и, как в тот первый вечер, задержал руку у ручки. Только теперь обернулся…
