— Были, — коротко отозвался он. — До тех пор, пока твой отец не решил, что дружба стоит меньше денег.
— Расскажи мне.
Он усмехнулся. Без радости.
— Зачем? Чтобы ты нашла оправдание для него?
— Нет. Чтобы понять, почему ты так цепляешься за память об отце, что готов разрушить собственную жизнь ради нее.
Эти слова легли между ними тяжело. Арман медленно поставил стакан на стол. Его пальцы задержались на стекле. Он привык владеть комнатой, разговором, тишиной, чужим страхом. Но сейчас контроль ускользал, и Элина видела это.
Когда он заговорил, голос стал ниже.
— Ему было шестьдесят два. Он сказал мне по телефону из больницы, что это просто усталость. Что скоро все наладится. Через три недели его не стало. А последними словами были слова о твоем отце. Он сказал, что верил ему больше, чем себе. И никак не мог понять, как можно улыбаться человеку в лицо, держать его за руку, а за спиной медленно уничтожать.
Элина слушала, не отводя глаз. Внутри что-то болезненно сжалось. Она знала Виктора. Знала его улыбку, когда он лгал. Знала его умение превращать жестокость в необходимость, а предательство — в деловое решение. Но слышать чужую боль, связанную с ним, оказалось труднее, чем она ожидала.
— Мне жаль, — сказала она. — Искренне жаль твоего отца. И тебя. Но, Арман… я не мой отец. Я никогда не принадлежала его миру. Я много лет пыталась уйти от него так далеко, как только могла.
Он молчал.
— Я не твой враг, — добавила она. — Даже если тебе удобнее думать иначе.
Арман не ответил. Свечи медленно оплывали, тени по стенам становились длиннее. Наконец он поднялся, подошел к окну и остановился к ней спиной.
— Знаешь, что страшнее всего в предательстве? — спросил он. — Не потери. Не удар. Самое страшное — понять, что знаки были всегда. Ты видел их, но отворачивался, потому что любил человека сильнее, чем доверял себе.
Элина смотрела на его напряженные плечи. На руки, сцепленные за спиной. Этот жест выдавал его сильнее, чем голос.
— Мой отец говорил похожее о моей матери, — тихо произнесла она. — Когда она ушла. Он повторял это снова и снова, будто слова могли вернуть прошлое. Только правда была другой: он сам позволил ей исчезнуть. Был слишком занят властью, сделками, собственным величием, чтобы заметить, как рядом с ним уходит живой человек.
Арман обернулся. Впервые в его лице не было привычного холода. На миг он выглядел почти растерянным.
— Ты защищаешь его?
