Удар последовал в пятницу, после обеда. Я была в офисе, когда телефон сообщил о поступлении на мой личный счёт пяти миллионов. Некоторое время я смотрела на сумму, не в силах связать её со своей обычной работой. В назначении значилось: «Выплата комиссионных».
Я сразу позвонила в банк, потребовала разобраться с отправителем. За переводом стоял транзитный счёт, а в сопровождавших его поддельных документах фигурировала оплата услуг по сокрытию документов. Короткая строка в уведомлении вдруг приобретала совершенно другой смысл. Кто-то не просто перечислил мне чужие деньги — перевод выглядел вознаграждением за то, чего я не делала.
Я отпросилась пораньше. Во дворе особняка уже стояла машина Андрея. Входная дверь была открыта, и ещё до первых слов я почувствовала, что меня ждут.
Андрей держал пачку листов. Его мать сидела на диване, красная от гнева. Увидев меня, он бросил бумаги на стеклянный стол.
— Объясни, откуда у тебя пять миллионов. Это плата за информацию? Пока восстанавливала учёт, передавала кому-то наши данные? Или фирмы-пустышки заплатили, чтобы ты прикрыла их нарушения?
На столе лежала подробная выписка по моему счёту. Мне казалось очевидным, что Владимир достал её через свои связи и передал Андрею. Тот получил именно то, что должно было заставить его снова увидеть во мне дочь вора. Как быстро всё возвращалось на прежнее место: подозрение, готовое обвинение, ожидание, что я начну путаться в оправданиях.
— Я не получала плату ни за какие махинации. Деньги пришли сегодня, происхождение перевода мне неизвестно. В банк я уже обратилась и запросила проверку. Если моего слова недостаточно, проверь сам.
Ольга Степановна вскочила.
— Ещё будешь выкручиваться? Я с самого начала знала, чем это кончится! Отец обворовывал компанию, теперь дочь взялась за то же. Змея! Убирайся из моего дома немедленно!
Я перевела взгляд на Андрея. Не потому, что он мог одним словом отменить выписку или успокоить мать. Мне нужно было услышать хотя бы готовность разобраться. Он ведь видел мою работу, сидел рядом, когда я отстаивала компанию перед инспекторами. Он знал, какой ценой далась та неделя.
Но Андрей молчал. Не остановил её, не попросил подождать результатов проверки. По его лицу было понятно, что старое убеждение оказалось крепче всего, что произошло между нами. Несколько добрых завтраков и вымытые тарелки не выдержали первой же настоящей проверки доверием.
Папино имя опять прозвучало как оскорбление. И человек, перед которым я позволила себе немного оттаять, снова оставил меня одну под этим ударом. Мне больше нечего было объяснять. Любые слова превратились бы в просьбу поверить, а просить об этом после всего я уже не могла.
В первую ночь его неприязнь была жестокой, но понятной: он меня совсем не знал. Теперь за нами стояли совместная работа, его благодарность, тихие перемены в доме. Поэтому молчание ранило сильнее самого вопроса о деньгах. Выписку можно проверить. Ошибочный перевод можно расследовать. Но Андрей смотрел на меня так, словно проверять уже нечего, и я вдруг почувствовала всю бесполезность дальнейшего разговора. Я могла ещё раз перечислить то же самое, только это ничего не изменило бы между нами в эту минуту.
— Ты и сейчас смотришь на меня сверху вниз, — сказала я. — Значит, наш договор больше не нужен. Он закончен.
Наверху я достала маленький чемодан. Несколько рабочих костюмов, личный ноутбук — для сборов хватило четверти часа. Дорогие вещи, купленные Коваленко, остались на своих местах. С собой я брала только свои вещи — те, с которыми могла продолжить самостоятельную жизнь.
В гостиной всё ещё находились мои свёкры и Андрей. Я прошла мимо, не прощаясь. За коваными воротами лил дождь. Подхватив чемодан, я поймала попутную машину и уехала в недорогой район на окраине города…
