Назар стоял в дверях и держал на руках спящего Остапа. Марта подошла, прислонилась плечом к косяку и тихо спросила:
— Ну что, мастер, жалеешь о чём-нибудь?
— Жалею.
— О чём?
— Костюм тогда жал в плечах. Не надо было его надевать.
— А если серьёзно?
Он посмотрел на Олесю, склонившуюся над клавишами, на сына, доверчиво спящего у него на груди, на дом, где каждая старая доска будто снова обрела голос. И ничего не сказал. Марте объяснения не понадобились.
Назар передал ребёнка сестре и вошёл в комнату. Он подошёл к Олесе со спины, дождался, пока она снимет руки с клавиш, и осторожно развернул её к себе. Их первый по-настоящему свободный поцелуй случился не ради документа, не для чужого спокойствия и не по странному уговору в казённом зале. Он был тёплым, сдержанным, немного неловким — и оттого особенно живым.
Из-за приоткрытой двери веранды донёсся восхищённый вздох Надежды Ильиничны:
— Ну до чего же хорош!
Олеся отстранилась и крикнула, краснея и смеясь одновременно:
— Мама!
— Всё-всё, не смотрю! — отозвалась та и, конечно, продолжила наблюдать в щёлку.
