Вскоре Максим познакомился с двумя племянниками Валерии. Тарас Яремчук был высоким, аккуратно одетым мужчиной с вежливой ледяной улыбкой. Богдан, чуть моложе, двигался порывисто и не слишком старался скрывать раздражение. Оба входили в особняк как будущие хозяева. Они громко справлялись о здоровье тетки, преувеличенно ласково называли ее родной и каждый раз очень быстро переходили к делам.
Однажды за ужином Тарас заговорил о доверенности и будущем компании. Валерия оборвала его прежде, чем тот успел развернуть предложение. Богдан напомнил о завещании, но услышал тот же холодный ответ: не сегодня. После их отъезда хозяйка осталась у окна, глядя на темную воду. Когда Максим подошел спросить, нужна ли помощь, она тихо произнесла, что родственники считают ее неспособной понимать происходящее.
— А вы понимаете? — осторожно спросил он.
На этот раз Валерия улыбнулась не из вежливости.
— Намного больше, чем им хотелось бы.
Дни складывались в недели. Максим выезжал в сад до восхода, проверял машину, затем отвозил Валерию в банк, клинику, офисы строительных компаний. На деловых встречах ее голос оставался ясным и твердым, зато на обратной дороге лицо заметно бледнело. Однажды она попросила остановиться у моря. Они молча смотрели на сверкающую воду, а потом Валерия неожиданно спросила, тоскует ли он по дому.
Максим рассказал о полях за поселком, об отце, который учил работать без жалоб, о воскресных пирогах матери и о Дарине. Упомянул, что после операции мать стала слабее, хотя прежде выдерживала любые трудности. Валерия слушала, не перебивая. Сильные люди, сказала она, чаще остальных прячут боль. В ее интонации прозвучало что-то личное, и Максим не решился расспрашивать.
После той остановки у моря их разговоры иногда выходили за пределы маршрута. Валерия спрашивала не только о долге, но и о том, почему Максим не уехал из поселка раньше, чего хочет Дарина, как отец переносит вынужденное безделье. Он отвечал без жалоб, хотя постепенно рассказал почти всю семейную историю. О себе хозяйка говорила значительно меньше. Максим знал лишь, что ее покойный муж участвовал в создании бизнеса, детей у них не было, а племянники считались ближайшей родней.
Однажды Валерия дала ему свободный день и велела увидеть город за пределами дороги между особняком и офисами. Максим ходил среди витрин, постоял на набережной, купил недорогую открытку и отправил ее домой. Но даже в толпе мысли возвращались к закрытой двери, схемам и слишком ласковым голосам племянников. Особняк втягивал его в свою тайну, хотя он по-прежнему повторял: приехал лишь заработать и уехать.
Напряжение вокруг закрытого крыла тем временем нарастало. В доме появились дополнительные камеры, охрана у ворот усилилась, Соломия все чаще задерживалась за запертой дверью до ночи. Во время следующего визита племянников разговор в гостиной быстро перешел на повышенные тона. Они требовали передать им управление, ссылаясь на состояние Валерии. Она спросила, что именно они имеют в виду, и Тарас не сразу нашел приличные слова. Наконец хозяйка заявила: пока она жива, решения принимает сама.
Выходя, Тарас остановился возле Максима и неожиданно заговорил на его языке. Он посоветовал водителю помнить, что тот здесь временно, выполнять свои обязанности и не лезть в дела семьи. Максим ровно ответил, что именно этим и занимается. Но взгляд племянника ясно говорил: предупреждение было не пустым.
В ту же ночь Максим услышал шаги. Через приоткрытую дверь он увидел, как Соломия оглянулась и открыла запретное крыло особым ключом. На несколько секунд за ней показалась комната, заполненная мониторами и папками. На стене висела большая схема: фотографии Тараса, Богдана и еще нескольких мужчин соединялись стрелками и подписями. Затем дверь закрылась. Максим вернулся к себе с тяжело бьющимся сердцем. Это был не кабинет, а настоящий штаб.
На следующий день Валерия словно между прочим спросила, наблюдателен ли он. Услышав утвердительный ответ, велела продолжать наблюдать, но не торопиться понимать увиденное. Позже она поинтересовалась, боится ли он ее племянников, и одобрительно кивнула, когда Максим ответил отрицательно. Страх, сказала она, делает людей предсказуемыми, а ей нужны другие.
— Я ведь всего лишь ваш водитель, — напомнил Максим.
— В этом доме никто не бывает «всего лишь», — отрезала Валерия.
Прошло полгода. Максим измерял время не датами, а переводами домой. Долг понемногу сокращался, банк перестал звонить каждый день, мать звучала бодрее. Отец однажды сказал, что землю они все-таки не отдадут, и эти слова поддерживали сына. В особняке, напротив, становилось все тревожнее: племянники приезжали чаще, говорили резче и смотрели на Максима как на досадную помеху.
После особенно тяжелой встречи с юристами Валерия неожиданно распорядилась накрыть ужин в небольшой столовой с видом на воду. Максим решил, что должен ждать рядом, но хозяйка указала ему место напротив себя.
— Сегодня вы сядете за стол не как водитель, Максим. Сегодня вы мой гость…
