В звенящем, напряженном молчании, прерываемом лишь скрипом половиц под их ногами, пара вошла в прихожую и остановилась посреди разгромленной кухни, где до сих пор валялись перевернутые стулья.
Илья, сглотнув ком в горле, осторожно встал на колени, наклонился и плотно прижался ухом к холодной древесине дубовой крышки погреба. Он задержал дыхание, вслушиваясь. Изнутри, из глубокого подземелья, не доносилось абсолютно ни звука — ни стона, ни шороха, ни дыхания. Мертвая тишина.
— Открывай же скорее, не тяни! — прерывисто, с ужасом и нетерпением выдохнула Катя, стоя за его спиной.
Илья дрожащими от напряжения руками с усилием отодвинул заржавевший засов и с громким стуком откинул тяжелую крышку назад. Из открытого зева подвала пахнуло могильным холодом и затхлостью. Катя молча, стараясь не смотреть вниз, уже протягивала мужу включенный фонарик. Илья направил яркий луч света во мрак подземелья.
Семен Борисович был абсолютно, бесповоротно мертв. Яркий, белый свет мощного фонаря безжалостно высветил замершее в странной, неестественно изогнутой, неудобной позе на земляном полу грузное тело старика и его широко открытые, остекленевшие, смотрящие в абсолютное никуда мертвые глаза, в которых застыл последний, предсмертный ужас.
— Когда полиция приедет и врачи будут нас спрашивать, как он умер, мы всем скажем одно и то же: что понятия не имеем, что произошло. Нас дома не было, мы в гостях у родственников в деревне были все эти дни, отдыхали! Ясно тебе? Приехали — а он уже того… — с трудом стряхивая с себя жуткое оцепенение и отворачиваясь от страшной картины, глухо, но твердо произнес Илья, глядя жене прямо в глаза.
— Понятно… А как он все-таки умер на самом деле, Илюш?
