Наконец, его толстые, неловкие пальцы наткнулись на какие-то холодные, пыльные стеклянные банки, стоящие ровными рядами на деревянных полках. «Погреб! Это же мой собственный подпол под кухней!» — с ужасом осенило Семена Борисовича. Осознав, где именно он находится, мужчина запаниковал.
Он на ощупь, спотыкаясь о мешки с картошкой, нашел крутую деревянную лестницу и, тяжело дыша, начал быстро карабкаться наверх, к спасительному выходу. Добравшись до самого верха, он изо всех сил толкнул плечом тяжелую дубовую крышку, уверенный, что она сейчас же поддастся. Но крышка даже не шелохнулась, словно прибитая гвоздями.
«Собственный сын меня запер, как собаку! Ну погоди, щенок, дай только выбраться!» — со злым, высокомерным удивлением подумал Семен Борисович и, упершись ногами в ступени, толкнул крышку еще сильнее, вкладывая в толчок весь свой вес. Та не пожелала открываться, массивный засов снаружи держал намертво.
Тогда обозленный мужчина начал кричать: сперва он громогласно, брызгая слюной в темноту, угрожал Илье страшными карами, проклинал его и Катьку последними словами, обещал стереть их в порошок. Потом, когда горло охрипло, а ответа не последовало, он начал громко требовать открыть дверь, стуча по ней кулаками, пока не сбил костяшки в кровь.
Еще через некоторое томительное время, когда до него начал доходить весь ужас его положения, он перешел к жалким, унизительным мольбам, обещая отдать им всё хозяйство, деньги, уехать навсегда. Все было тщетно! Лишь глухая, могильная тишина пустого дома была ему единственным ответом, да изредка пищали мыши в углах подвала.
Спустя несколько часов непрерывных криков и бесплодных попыток выбить крышку, Семен Борисович окончательно ударился в первобытную, животную панику. Воздух в замкнутом пространстве казался спертым, дышать становилось все тяжелее…
