Записи возобновились только через четыре дня. Коротко, резко, совсем другим тоном:
«Решила. Расскажу папе. Только надо выбрать момент, когда он будет дома и не слишком уставший».
Виктор сидел неподвижно и смотрел на эту строку.
Она собиралась прийти к нему.
Она уже решила.
Она ждала подходящего момента.
А он в те дни возвращался с работы поздно и засыпал почти за ужином, потому что на заводе шел плановый ремонт и смены растянулись до двенадцати часов.
Она ждала.
Он не дал ей этого момента.
А потом однажды вечером она сказала, что идет к Ольге, и больше не вернулась.
За окном дождь наконец стих. В квартире стало очень тихо.
Марина пришла домой в половине седьмого. Виктор сидел на кухне в темноте: он не заметил, как стемнело, и не включил свет. Тетрадь лежала перед ним закрытой.
Марина щелкнула выключателем, увидела его лицо и поставила сумку на пол.
Ничего не сказала. Просто подошла, села напротив и стала ждать.
Виктор рассказал ей всё.
Про августовские записи. Про Савельева у подъезда. Про чужую школу в соседнем районе. Про кофту на заднем сиденье. Про хозяйственный магазин и замки. Про последнюю строчку: «Расскажу папе, только надо выбрать момент».
Марина слушала молча. Руки лежали на столе, пальцы были сцеплены так сильно, что побелели суставы.
Когда Виктор замолчал, она долго ничего не отвечала. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.
Потом Марина тихо сказала, что хочет сама прочитать эти страницы.
Виктор открыл тетрадь на нужном месте и подвинул к ней.
Марина читала медленно, иногда шевеля губами: так она всегда читала что-то важное. Когда дошла до строки про «расскажу папе», закрыла глаза и долго не открывала.
Виктор смотрел на жену и думал, что они двадцать лет жили в одной квартире с одной болью, но каждый — в своей версии этой боли.
Он искал виновного снаружи.
Она пыталась выжить внутри.
И оба не знали, что ответ всё это время лежал над их головами, в темно-синей тетради под слоем пыли.
Марина открыла глаза и спросила:
— Что теперь?
Виктор сказал, что хочет перечитать дневник с самого начала. Заново. Уже понимая, на что смотреть.
Он был уверен: там есть еще что-то. Детали, которые он пропустил, потому что сначала читал как отец, а не как человек, ищущий след.
Марина кивнула. Встала, поставила чайник и ушла в комнату.
Она не уходила от разговора. Просто давала ему пространство. Так они научились за годы.
Виктор начал с первой страницы.
Теперь он читал иначе. Не как отец, листающий ожившие воспоминания, а как человек, который ищет конкретный рисунок. Каждое упоминание Савельева. Каждую мелочь. Каждый эпизод, который раньше казался обычным.
Он выписывал даты на отдельный лист.
Январь — велосипед во дворе. Савельев помог, Дарья пишет тепло.
Март — Савельев поздоровался на лестнице и спросил, как дела в школе. Одна строка. Ничего особенного.
Апрель — лифт сломался на три дня, и Дарье приходилось ходить пешком. В конце записи фраза: «Дядя Артем почему-то всегда оказывается на лестнице именно тогда, когда иду я. Наверное, у него гибкий график».
Одна фраза. Почти шутка.
Но теперь она читалась иначе.
Май — Савельев предложил подвезти ее до магазина. Она отказалась. Он сказал: «Как хочешь» — и ушел. Дарья написала, что ей было неловко отказывать, но не объяснила почему.
Июнь — ничего.
Июль — ничего.
Август — страх. Подъезд. Школа. Кофта. Замки.
Виктор смотрел на свои пометки и видел линию. Медленную, аккуратную, терпеливую. Не резкую. Не явную.
Именно поэтому Дарья так долго убеждала себя, что всё это совпадения. Именно поэтому Ольга не отнеслась к ее словам всерьез. Именно поэтому милиция в 1998 году прошла мимо: не было ничего громкого, ничего очевидного.
Только тихий, методичный человек, который постепенно сокращал расстояние.
Виктор подошел к окну.
Во дворе горели три фонаря из пяти. Два крайних давно не меняли. Мокрая после дождя скамейка пустовала. Машины стояли вдоль бордюра — знакомые все до одной. Он знал здесь каждую машину, потому что жил в этом доме почти тридцать лет.
Окно на втором этаже напротив светилось…
