Квартира Савельева.
Виктор смотрел на желтый прямоугольник и думал: за этим светом живет человек, который знает, что случилось с его дочерью. Человек, который знал это двадцать лет.
Который каждое утро выходил из подъезда и кивал ему.
Который сидел на собрании жильцов с листовками.
В голове снова прозвучала первая фраза дневника:
«Папа ни за что не должен об этом узнать».
Теперь Виктор понял, что Дарья имела в виду. Она не скрывала что-то постыдное. Она боялась его реакции. Боялась, что он пойдет к Савельеву, устроит скандал, и всё станет хуже.
Она хотела сначала разобраться сама. Или рассказать так, чтобы отец не взорвался сразу.
Она была осторожной, умной девочкой, которая пыталась думать на два шага вперед.
И эта осторожность отняла у нее время, которого у нее не оказалось.
Марина появилась в дверях кухни. Посмотрела на него, потом на окно напротив. Она всё поняла без слов — одно из немногих преимуществ почти тридцати лет совместной жизни.
— Что ты собираешься делать? — спросила она тихо.
Виктор ответил, что завтра снова поедет к Ларионову. Возьмет дневник и покажет все записи. Не выборочно, а целиком — с января до последней страницы. Пусть Ларионов сам решает, достаточно ли этого, чтобы идти в полицию.
Марина помолчала.
Потом сказала:
— Я поеду с тобой.
Виктор посмотрел на нее.
За двадцать лет она ни разу не ездила с ним к следователю. Всегда оставалась дома, за своей стеной.
Он не спросил почему сейчас.
Просто кивнул.
Они просидели на кухне почти до полуночи. Почти не разговаривали. Марина держала чашку. Виктор — тетрадь.
Окно Савельева погасло около одиннадцати.
Обычный сосед лег спать.
Виктор смотрел на темный прямоугольник и думал: завтра всё закончится.
Или начнется.
Смотря с какой стороны смотреть.
Утром они поехали к Ларионову вместе. Марина всю дорогу смотрела в окно. Виктор не пытался с ней говорить. Он понимал: сейчас она находится где-то глубоко внутри себя, в том месте, куда он не имел доступа двадцать лет.
Ларионов открыл дверь, увидел их обоих и на секунду задержал взгляд. Потом молча отступил и пригласил войти.
Он поставил чайник, принес три кружки и сел напротив. На Марину смотрел осторожно, как смотрят на человека, которого давно не видели и не знают, как с ним теперь говорить.
Виктор положил дневник на стол.
Коротко объяснил: он перечитал всё с начала. Нашел хронологию. Савельев появляется в записях с января. Если смотреть не отдельные фразы, а всю линию, видно, как менялась дистанция. Медленно. Последовательно. На протяжении месяцев.
Ларионов взял тетрадь.
На этот раз читал долго. Виктор показывал ему пометки на отдельном листе, и бывший следователь сверял каждую дату с текстом. Марина сидела рядом, держа кружку обеими руками, но так и не сделала ни глотка.
Когда Ларионов дочитал и закрыл тетрадь, несколько секунд на кухне стояла полная тишина. Только чайник на плите чуть слышно гудел, остывая.
Потом он сказал, что для полноценного процессуального движения этого всё еще мало.
Записи в дневнике — это слова девочки, которой нет в живых. Без материальных следов их легко назвать страхами, субъективным восприятием, совпадениями. Нужна не просто линия подозрения, а точка, куда она приводит.
Место. Вещь. Свидетель.
Что-то предметное, за что можно зацепиться не на уровне догадки, а на уровне действия.
Виктор спросил, что именно он имеет в виду.
Ларионов объяснил: если Савельев причастен к исчезновению Дарьи, где-то должно быть пространство, которое он контролировал все эти годы. Место, где могло сохраниться то, что не предназначалось для чужих глаз.
Дача. Гараж. Сарай. Участок.
Что-то закрытое, личное, не вызывающее внимания.
Без этого дневник останется дневником, даже если в нем правда.
И тут впервые за всё утро заговорила Марина.
Ее голос был ровным, почти будничным, будто она давно держала эту мысль в голове и теперь просто положила ее на стол.
— У Савельева есть дача.
Виктор повернулся к ней.
Марина сказала, что знает это случайно. Лет десять назад она видела, как он грузил в машину лопату, канистру и садовые перчатки. Из вежливости спросила, куда собирается. Он ответил: на дачу, за северным поселком. Старый участок, еще с восьмидесятых.
Виктор смотрел на жену.
Она знала это десять лет и никогда не говорила, потому что не было причины. Тогда это была просто соседская фраза в лифте. Теперь — деталь, внезапно ставшая тяжелой.
Ларионов записал то, что Марина смогла вспомнить, и сказал, что попробует осторожно поднять это через действующего следователя.
Не как требование обыска — оснований пока мало. А как проверку новой линии по старому делу. Тихо, без шума, без резких движений, которые могли бы раньше времени дойти до Савельева.
Если участок действительно числится за ним и удастся обосновать предварительный осмотр, дальше можно будет говорить предметнее.
Потом Ларионов добавил: до этого момента Виктору нельзя делать ничего самому.
Не разговаривать с Савельевым. Не смотреть на него иначе. Не подавать виду, что что-то изменилось. Вести себя так же, как все предыдущие годы.
Если Савельев почувствует, что вокруг него что-то сдвинулось, он может успеть убрать то немногое, что еще осталось.
Виктор кивнул…
