После праздника Лариса неожиданно осталась помогать Марьяне с уборкой. Обычно она первой надевала пальто, но в тот вечер собирала тарелки и разговаривала вполголоса. Павло Миронович дремал в кресле или делал вид, что спит.
— Оксана вообще странная, — сказала Лариса. — Столько лет возиться со стариком. Я бы не выдержала.
— Она всегда была такой, — отозвалась Марьяна. — Слишком добрая, не умеет отказывать.
— А может, наследства ждёт?
Марьяна тихо засмеялась и напомнила, что имущество всё равно разделят между тремя сыновьями независимо от того, кто ухаживал.
— Тогда пусть старается, — заключила Лариса.
Я стояла на кухне и методично вытирала тарелку. Злость, которая мучила меня в первые годы, куда-то исчезла. Осталась ясность: каждый занимал своё место и показывал, чего ждёт от беспомощного человека. Я всё понимала, только ещё не решила, как поступить со своей жизнью.
Когда дверь за женщинами закрылась, я подошла к свёкру. Он не спал. Альбом лежал на коленях, пальцы были сжаты.
— Помочь вам лечь?
Павло Миронович посмотрел на меня и быстро моргнул — наш знак отрицания. Возможно, помощь не требовалась. Возможно, он просто хотел побыть один. Я вернулась к посуде, а в голове всё звучало: «Пусть старается».
Спустя несколько недель после разговора о Богдане, возвращаясь с Данилом из школы, я встретила у комнаты свёкра незнакомую женщину лет шестидесяти. Тёмный жакет, аккуратно уложенные волосы, кожаная папка в руках. Она представилась Лидией Степановной, нотариусом.
— Павло Миронович пригласил меня, — объяснила она.
— Каким образом?
— Написал по электронной почте. Мы переписываемся около трёх недель.
Тайные окна на планшете сразу обрели смысл. Я вошла в комнату. Павло Миронович сидел необычно прямо, держа устройство на коленях. На мой немой вопрос он медленно закрыл глаза.
Я не стала ни расспрашивать, ни вмешиваться.
— Проходите, пожалуйста, — сказала нотариусу и снова одела Данила. — Мы немного погуляем.
Полтора часа сын гонял ботинком снег, строил крепость из комьев и носил найденную ветку как посох. Я ходила рядом и представляла, как Павло Миронович три недели набирал письма по одной букве, объяснял свою волю, договаривался о встрече. «Поступлю иначе», — написал он после признания. Теперь я начинала понимать, насколько буквально он это имел в виду.
Меня удивляло не само возможное завещание, а самостоятельность, с которой он всё устроил. Мы привыкли считать, что любая его связь с внешним миром проходит через меня: звонок врачу, покупка лекарства, перевод денег. Но за этой зависимостью сохранился человек, способный искать сведения, проверять специалиста и принимать сложные решения. Он не просил меня стать соучастницей заранее, потому что хотел защитить меня и от давления, и от подозрений, будто я направляла его волю.
К нашему возвращению Лидия Степановна уже ушла. Свёкор лежал с закрытыми глазами, рядом с планшетом белел листок, вырванный из блокнота. Я давно научилась разбирать его трудный почерк. На бумаге было всего два слова: «Скоро. Потерпи».
Листок я сложила и убрала в карман. Ничего не спросила. Впервые за долгое время не только Павло Миронович хранил тайну от семьи — теперь и я молча стояла рядом с решением, подробностей которого не знала. Между нами оставалось одно обещание: потерпеть ещё немного…
