Свекровь заявила, что ей плевать на день рождения Иры

Сотрудница отдела приняла документы, объяснила, что месяц — обязательный срок, по истечении которого они могут явиться за свидетельством о расторжении. Спросила, нет ли желания отозвать заявление.

Они оба сказали: «Нет».

Она кивнула и поставила штамп.

На улице Максим закурил. Ира не знала, что он снова начал. Значит, начал.

— Ир, — сказал он, — я хочу сказать одну вещь.

— Говори.

— Я не должен был. — Он затянулся. — Когда мама приходила и делала то, что делала, я должен был давно её остановить. Я не останавливал, потому что не хотел конфликта. Думал, само. — Он выдохнул дым в сторону. — Не вышло само.

— Нет, — согласилась Ира. — Само не вышло.

— Прости меня.

Она посмотрела на него. Он стоял немного сутулившись, с сигаретой в руке и был сейчас не тем уверенным мужчиной, каким она его знала три года назад. Просто человек, который ошибся и знает об этом, и не знает, что теперь делать с этим знанием.

— Я тебя прощаю, — сказала она. — Это не значит, что всё было хорошо, но я не хочу носить это в себе.

Он кивнул, докурил, бросил окурок в урну у крыльца.

— Пойду, — сказал он. — Дела.

— Иди.

Они разошлись в разные стороны. Ира шла к автобусной остановке и думала о том, что прощение — это не оправдание и не примирение. Это просто решение не держать чужую тяжесть дольше, чем нужно. Она умела принимать решения.

Май пришёл быстро, как будто апрель только разогнался, а май уже здесь. Деревья зазеленели за три дня. Город сразу стал другим, мягче, светлее, с длинными вечерами, когда ещё светло в девять часов и не хочется закрывать окна.

Ира обустраивала квартиру постепенно, без спешки. Купила кресло, старое, кожаное, немного потёртое, у которого был такой вид, будто в нём читали книги долгими зимними вечерами. Именно это ей было нужно. Поставила его у окна, повесила в прихожей маленькое зеркало, то самое со старой дачи родителей, которое мама отдала, когда узнала, что Ира ищет квартиру.

Стекло было немного волнистым от возраста, и отражения в нём чуть плыли, но Ире это нравилось. Казалось, что мир в нём немного мягче, чем снаружи.

На работе всё шло своим чередом. В поликлинике была плановая аттестация. Ира готовилась к ней спокойно, без нервов. Прошла хорошо. Заведующая Галина Фёдоровна, пожилая, очень прямая женщина, которую Ира уважала именно за эту прямоту, сказала после:

— Вы знаете, Гончар, я давно думаю, что вам стоит подать на старшего фельдшера. Ставка открывается в июне.

Ира сказала, что подумает. Думала она недолго. Подала заявление через три дня.

Оксана пришла к ней в гости в середине мая, принесла бутылку хорошего красного и что-то в пакете, завёрнутое в бумагу. Они сидели у открытого окна, пили вино, разговаривали не про развод, не про документы, а просто о работе, о книгах, о том, что Оксана наконец делала ремонт на кухне и теперь там нельзя находиться, потому что слишком красиво и страшно готовить.

— Ты как? — спросила Оксана. — Не в смысле «как дела», а в том смысле, который подразумевает честный ответ.

— Хорошо, — сказала Ира. — По-настоящему хорошо. Это странно немного. Ожидала, что будет тяжелее.

— Тяжело было раньше, — сказала Оксана, — когда жила там. Теперь нет.

— Да, — согласилась Ира. — Именно так. Что в пакете? — Ира кивнула на свёрток, который они так и не открыли. — Ты мне принесла?

— Это тебе. Открой уже.

Ира развернула бумагу. Внутри была небольшая картина. Акварель. Окно с раскрытыми ставнями. За ним деревья в цвету и много света. Очень много, так что непонятно было, то ли это утро, то ли весна, то ли и то, и другое сразу.

— Нашла на ярмарке, — сказала Оксана. — Увидела и подумала про тебя. Не знаю почему, просто подумала.

Ира смотрела на картину. Что-то в ней было правильным, не красиво-открыточным, а именно правильным, тем, что попадает куда надо.

— Спасибо, — сказала она. — Повешу у окна. Так и сделаю.